Часть 2 · Глава 7

Глава 7

1554 год, 8 июля, Москва

Иоанн Васильевич вышел из Успенского собора. Обернулся. И истово, широко перекрестился.

Следом за ним повалили бояре с самыми видными старшинами московской поместной службы. Никакого праздника не было. Однако, пользуясь случаем, они решили присоединиться к молитве Царя на заутренней службе. Чтобы на глаза попасться лишний раз, из-за чего в Успенском соборе образовалось своего рода столпотворение. Как и подле него. Ибо уважаемых людей сопровождали другие, менее уважаемые, которым места в храме не хватило. И пришлось всю службу стоять подле него.

— Видишь, — обратился Царь к митрополиту, — сколько людей. Какая тяга у них к духовному стяжательству! А ты мне всё про язычество талдычишь. Что, дескать, сильно оно ещё. И что нужно бороться за торжество веры христианской. Все уши прожужжал.

— Так, Государь, — кивнул митрополит. — Но то твои люди. Ближние. Но не все…

— Я гонец! — воскликнул всадник, которого пытались остановить. — От воеводы тульского!

— Татары? — спросил вышедший вперёд Иван Васильевич Большой из рода Шереметьевых. Член Избранной рады и очень влиятельный боярин.

— Нет.

— Случилось чего?

Царь хотел бы пообщаться с гонцом наедине, но… тот очень неудачно прибыл. На будущее нужно будет пояснить за это дело. А сейчас…

«Ох… как же всё неудачно… — пронеслось у Царя в голове, — как людей тут много…»

— Случилось славное событие!

— Славное? — удивился Царь, он уже хотел было заткнуть гонцу рот и увести к себе в палаты. Но теперь решил не спешить.

— На Рождество Иоанна Крестителя собрали старшины поместных дворян тульских, какие не в походе были, и заявили, что постыдно им в долгу держать товарищей своих боевых. И что прощают они долги им.

— Чего? — с каким-то ошалелым видом переспросил Шереметьев и захлопал глазами. Все остальные бояре и старшины отреагировали примерно так же. Ибо поступок этот в их голове не укладывался.

— Старшины тульские после молебна с благословения отца Афанасия простили должникам своим. А потом ещё пожертвовали на нужды полка три десятка и два мерина, две дюжины панцирей и прочее. Воевода тоже не остался в стороне и пожертвовал полку дюжину меринов.

— Они там с ума спятили⁈ — воскликнул кто-то из толпы.

— Ныне в полку тульском не осталось пеших, — возразил гонец. — Ныне полк весь под седлом. Одвуконь, правда, мало. Но зато для ближней службы готовы все.

Тишина.

Все потрясённо переваривали услышанное. Потому что совершенно неслыханное дело. Ведь многие городовые полки, кроме особой московской службы и тех, что держали засечную черту, идущую в те годы по Оке, страдали от того, что от трети до половины помещиков были пешими. Особенно те полки, которые находились под постоянным ударом степняков или располагались в бедных землях. А тут — все верхом. Чудо, не иначе!

— А почему они так поступили? — спросил митрополит, нарушая гробовое молчание толпы.

— Никто точно не знает.

— Но слухи же ходят.

— Но это же слухи.

— Вот и скажи нам, — продолжал настаивать митрополит. — Отчего так вышло?

— Андрею предложили примириться со старшинами. Ибо негоже промеж своих лбами биться. И он поставил свои условия. Старшины их приняли.

— Андрей? — переспросил Шереметьев. — Это кто таков? И почему старшины под него прогибаются?

— Да Всеслав Брячиславич это! — кто-то крикнул из-за задних рядов. — Князь старинный из Роговолжих внуков!

Царь резко обернулся, пытаясь разглядеть крикуна, но бесполезно. В такой толпе не распознать. Гонец же тем временем продолжил:

— Андрей сей сын Прохора. Поместный дворянин тульский. Он за минувшие два лета пожертвовал конями, бронями и прочим более двух тысяч рублей. Через что поднимал беднейших поместных дворян и всемерно укреплял полк.

— Откуда же у простого поместного дворянина столько коней и броней? — крикнул кто-то.

— Так на копьё их берёт! Даже сейчас, заступив на дальний караул, он бьёт супостата так, что пух летит! Со своим отрядом в дюжину всадников он уже сумел вырезать группу ловцов-охотников, взяв их съёмным боем. А потом из засады перестрелял воинов, что пришли за них мстить.

— Съёмным боем? — крикнул кто-то. — Саблей?

— Копьём.

— Может, не копьём, а рогатиной? — уточнил Шереметьев.

— Нет, боярин, именно копьём. Говорят, он славно им орудует. Сам не видел, но сказывают.

— Я видел! — выкрикнул один из старшин московской службы. — Я по прошлому году ездил в Тулу по его душу. Его в поместье татары держали в осаде. И когда я со своим десятком подъехал да выступил против них, он выскочил навстречу да в копья на них бросился. На моих глазах Ахмета — старшего среди тех татар — ссадил. С одного удара. Славен он в бою на копьях. Да и, говорят, с саблей добро обращается.

— Ну что же, — огладив бороду, после небольшой паузы произнёс один из бояр, — это доброе дело. На копьях — зело правильно. По старине.

И остальные бояре закивали.

Когда Иоанн III начал свою поместную реформу, всё происходило не быстро и одновременно. И если дружины очень быстро, буквально за два-три десятка лет, став поместными дворянами, ориентализировались как по снаряжению, так и по тактике боя, став, по сути, аналогами татарской конницы, то настоящая аристократия долго держалась за старые традиции. В том числе и за копейный бой.

Понятное дело, что это были не традиции таранного копейного удара. Но их и не имелось на Руси. А вот работу копьём с руки уважали.

Важное пояснение — не рогатиной, а копьём.

В чём отличие?

Строго говоря, рогатина — это разновидность копья. Короткое древко в полтора-два метра да широкий листовидный наконечник. Им вооружались самые бедные воины, которые не могли себе позволить саблю. Вместо неё. Откуда проистекал и стиль работы, акцентированный больше на удары, чем на уколы. Так что в глазах старой военной аристократии владение рогатиной не являлось уважительным и честным боем[1]. В отличие от нормального копья, которым практически исключительно кололи.

Отчего указание на то, что Андрей побил татар съёмным боем в копьях, вызвало у всех присутствующих только уважение. Это ценили. В том числе и потому, что подобный подход требовал времени на тренировки да наставника. Особой техники нет, но немало нюансов.

Разговор продолжился.

Бояре и старшины стали расспрашивать гонца о разном, выясняя детали. Он отвечал как мог, рассказывая и про засаду с подложным биваком, и многое другое. Царь же погрузился в свои мысли. Перед его внутренним взором предстал юродивый монах Нектарий, в который раз рассказывающий свой сон.

Иоанн Васильевич был человеком от природы очень осторожным. Жизнь заставила. Он старался не делать резких движений и поспешных выводов. В полной мере это проявилось во время последней Казанской кампании. Он медленно, осторожно, постоянно и во всём перестраховываясь шёл вперёд.

В какой-то степени это диктовалось его окружением, где толковых исполнителей найти было не просто. То пушки утопят. То с обозом проворуются или оплошают. Куда ни ткни — всюду булькала некомпетентность, густо замешанная на кланы, землячества, местничество и банальные финансовые махинации. Даже среди близких и доверенных людей. А ведь ещё имелись интриги политического толка. Смертельно опасные интриги. Унёсшие когда-то жизнь матери Царя и кое-кого из его близких.

Вся эта в целом гнилая обстановка и сформировала очень осторожного человека, взвешивавшего каждое своё слово и дело. Он всю свою жизнь шёл словно по тонкому льду. Понятное дело, что более поздняя пропаганда показывала всё иначе. Но… пропаганда — это всего лишь пропаганда…

Реальный Иоанн Васильевич не имел склонности к быстрым, спонтанным поступкам. Вот и сейчас, получив новую порцию сведений, вернулся к давно и тщательно «обсосанным» вопросам. Начав обдумывать их по-новому. И с каждым новым фактом слова Нектария ему казались всё менее и менее безумными…

* * *

В то же самое время в Туле происходило другое, не менее яркое событие. Туда прибыл Данила с новой порцией гостинцев. Андрей добрался до вотчины, куда вновь отъехал из города дядя его жены, и передал через него новые трофеи. Лично возвращаться в Тулу он не хотел. Пока, во всяком случае.

— Мать твою! — ахнул воевода.

— Да и не говори… — тихо поддакнул ему отец Афанасий, увидев эту процессию. Данила ведь вперёд послал вестового, чтобы набить себе цену в глазах туляков. Дескать, он тоже имеет какое-то отношение к этому всему, а не просто доставщик. Так что и воевода, и священник, и старшины вышли поглазеть…

— Сколько же здесь коней? — крикнул кто-то из сотников.

— Много… очень много… — покачав головой, ответил Данила. — Андрей сказывал, что три полные сотни и семь десятков с пятью.

— Обалдеть! — присвистнул один из помещиков. — Это ведь теперь мы все одвуконь будем! Ай да Андрей! Ай да сукин сын!

Но последние его слова потонули в радостном рёве толпы. Ибо ЭТО было событием! Совершенно невозможным! Чудесным! Волшебным!

Радостно кричали даже старшины, заражённые общим ликованием. Ведь это означало, что ВЕСЬ полк в случае чего мог выйти в поход на дальнюю службу. ВЕСЬ!!!

На фоне этой новости как-то померк факт освобождения полона и захвата иной добычи. Однако минут через пятнадцать люди как-то отошли, и тут началось ТАКОЕ…

— Так мертвецов древних он поднял!

— Как есть поднял!

— Вой — жуть!

— Ни сабля их не брала! Ни стрела!

— Вышли из своих курганов да давай бить супостатов!

— Только пыль полетела!

— А мы трясёмся… смерти своей ждём!

— Но не тронули они нас! Как побили супостата — вернулись в свои могилы.

— Да что вы брешете! — рявкнул Устинка, рука которого восстанавливалась плохо, и его пришлось отправить в Тулу. Ибо не боец.

— Это я-то брешу⁈

— Ты! И ты! Какие мертвецы!

— Я их своими глазами видел!

— Это были мы! Дурень!

— Ты ври да не завирайся!

— Я на том крест поцелую!

— А жуткий вой!

— То Андрей приспособу выдумал, из бересты, чтобы орать громче. По прошлому году ещё. Вот в неё Аким и завыл. А вы и обосрались! Малахольные!

— Да как же так⁈ Не было такого!

— Вот те крест!

Так и ругались.

Воевода же, чуть пихнув в бок отца Афанасия, кивнул на всё это безобразие.

— Что делать будем?

— Ох… дела мои грешные… — покачал тот головой.

И, тяжело вздохнув, влез в этот совершенно неконструктивный и опасный спор. Попытавшись вывести его в иное русло.

— А как дела у Андрея? Живы ли все?

— Пафнутий преставился.

— Как же так?

Устинка и рассказал. В деталях. Но со своей колокольни и своего понимания.

— Предали земле?

— Честь по чести. В броне да при оружии погребли. Положив лицом на восход солнца.

— Это ещё зачем?

— Андрей сказывал, что в старину так воинов погребали, чтобы в лучшем мире они сразу в небесный ратный строй определялись.

Отец Афанасий поморщился, но возражать не стал. Совершенно языческое это поверье, судя по одобрительному реву, пришлось очень по вкусу всему полку. А идти против своей же паствы — глупо.

— Он и в остальном по старине погрёб? — спросил с прищуром священник.

— Да откуда же мне знать? Я того не ведаю. Ну… молитву над Пафнутием прочёл. Крест деревянный поставили. Вроде всё честь по чести. Только отчего-то он хотел положить его лицом к восходу и в броне с оружием. Но как по мне, то достойно. И дрался Пафнутий добро. Его в самом конце дуриком убили.

— Добре, добре, — положив руку на плечо священника, произнёс воевода. Дескать, не лезь в бочку.

— Да, добре, — кивнул Устинка. — Андрей так и сказал. Указав нам, что Пафнутий погиб за своё праотечество, не выпуская оружия из рук.

— Как-как? — дёрнулся священник.

— Не выпуская оружия из рук. Для него это было очень важно почему-то.

— Ну а что? — сжав плечо священнику, произнёс воевода. — Доброе дело. Знать, дрался насмерть и стоял крепко. Такое не грех и отметить. Главное, что он похоронил его по-христиански.

— А то! И молитву прочитал. И крест поставил. И даже щит сверху положил. Вот такой же, — потряс Устинка своим, отец Афанасий же вновь поморщился, но меньше, сильно меньше. — Это, сказывают, старинный христианский символ, который несли на своих щитах ещё воины Константина Великого! И разрази меня молния, если Всевышний Господь наш не защищал нас в этом походе! Столько супостатов побили! И всего один из нас пал!

Ещё немного поболтали.

А потом началось гуляние. Тула праздновала. Пила хмельное. Пела песни. Жгла костры. И долго никак не могла успокоится. А ближе к утру поместные дворяне затянули «Звезду» в адаптированном варианте. Том самом, в котором её исполнил Андрей своим людям.

Отец Афанасий сидел на лавочке, откинувшись на ствол дерева, у которого она стояла, и внимательно слушал с закрытыми глазами. И сколько ни старался, не мог заметить ни одного слова, которое бы прославляло старых богов или ещё как-то поощряло язычество. Заметить не мог, но нутром чуял — песня сия была насквозь языческой. Полностью. Всецело. Однако придраться формально не к чему…

— Что, отче, отдыхаешь? — спросил воевода, присаживаясь рядом. — День был горячий.

— Слухи… опять слухи… что нам с ними делать?

— Ты о чём?

— О том, что Андрей-де мертвецов воскресил и в бой против супостатов отправил.

— Так брехня же.

— Это мы с тобой то понимаем. А люди болтать станут…

— Вряд ли. Устинка же всё объяснил. А кто станет, тому укорот дадим, — отмахнулся воевода. — Ты мне лучше скажи, что с полоном делать станешь? Вон их сколько!

— Надо по домам их разводить.

— Не все с Тулы и земель её.

— Не все.

— Данила сказал, что Андрей предложил тем, кто желает, остаться у него. Но самоуправство чинить не стал. И всех сюда отправил. Чтобы мы с тобой решили.

— Удивительно, что не стал…

— Так что? Не хочешь ему людишек оставлять?

— Да куда нам деваться-то? — горько усмехнулся отец Афанасий. — Никто из помещиков не поймёт.

— Вот и я думаю, не поймут. И не только помещики.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ко мне тут из Москвы человечек приходил. Сказывал, будто бы брат Царицы хочет поближе пообщаться с Андреем.

— Этого нам ещё не хватало. Господи Иисусе! За что нам это испытание⁈

— За всё нужно платить, — философски заметил воевода, пожав плечами. — Полк вон расцвёл. Люди рвутся в бой. И все одвуконь. Знать, за это такая цена. Невеликая, я тебе скажу.

— Великая… ой великая… Константина приплёл. Вот стервец!

— А что? Разве сей символ не он удумал?

— В том-то и дело, что он. Но я-то о том от митрополита узнал. А он откуда? Боже! Как же я устал… просто устал… я уже просто не знаю, что со всем этим делать.

— Жить… просто жить…

[1] Так продолжалось до Смутного времени. К началу XVII века эта традиция ушла даже у бояр. И попытки Алексея Михайловича возродить копейный бой натыкались на пренебрежение им у служилых, считавших его боем низким и неблагородным. Отчего в копейщики конные шли поместные дворяне только по бедности и безысходности. К середине XVI века традиция копейного боя была своеобразным маркером элитарности.