Глава 18

– Молодец, хорошо сыграла! – Илья Денисович был доволен, и даже не пытался этого скрывать. Ему, наверное, было не важно, что мне пришлось пережить накануне вечером, и как я это вообще вынесла. Он не спрашивал, как я спала, о чем думала, какие глупости, одна страшнее другой, себе сочиняла. Всю ночь меня бросало из крайности в крайность: то представляла, как Макса оправдают во всем, как я прощу его, как будем вместе счастливы… И тут же воображение услужливо подсовывало картинку, где Макс в наручниках в здании суда, слушающий обвинительный приговор, в котором сказано, что Северов виноват по всем пунктам… Дальше я не могла представить свое состояние. Должна была быть мстительная радость, но она никак не хотела появляться. Но самого желанного состояния – холодного, отстраненного равнодушия – я никак не могла в себе обнаружить. – Я не играла, Илья Денисович. Вы преувеличиваете мои способности… Вчера мне было стыдно думать о своей слабости, сегодня – ни капельки. Я человек, имеющий право любить и страдать, даже вопреки доводам рассудка. Как любила Макса, даже такого , грешного и неправильного, так и продолжала любить. Пусть следователь думает все, что захочет, это его сложности. Мужчина стрельнул в меня взглядом исподлобья, неодобрительно нахмурился. – Серьезно? Ты готова его простить? – Вы же мне не духовный наставник, чтобы задавать такие вопросы… Извините за резкость. – Ты меня извини, лезу не в свое дело. Мне главное, чтобы ты не начала мешать следствию и давать неверные показания, чтобы парня отмазать. Поэтому спрашиваю. – Я все свои показания уже давно дала, вряд ли вы сможете узнать от меня что-то новое… Он помолчал, что-то вычерчивая на свои бумагах… Долго смотрел мимо меня, о чем-то думая, словно вообще забыв, что в кабинете кто-то еще присутствует. – Загадали вы нам загадку со своим Северовым… Я уже радовался, что нашли виновного, что он покается во всех грехах, и можно будет брать тепленьким. А тут, видишь, какие подробности нарисовались… – Ну, что я могу поделать? Сама бы рада была уже знать, как все обстояло на самом деле… А с Яниной какие результаты? Неужели ее никак нельзя разговорить? Она же не преступник-рецидивист, который умеет себя правильно вести на допросах? Я с трудом представляла себе, что моя ровесница может не выложить всю правду при первых же вопросах следователя. Это же не так просто – сидеть на жестком стуле перед взрослым суровым мужчиной и о чем-то с ним разговаривать. Илья Денисович уже стал мне почти родным, и все равно – я каждый раз напрягалась, заходя в его кабинет. И это я – ни в чем не виноватая, все равно чего-то опасалась. На месте Янинки вообще бы умерла… – Вахрамееву вызывают, но у нее каждый раз появляются серьезные поводы не приходить. То болела, то уехала, то повестка до нее не дошла… – И что теперь? Максима обвинят, не разбираясь, только потому, что не могут поймать Вахрамееву? Это же неправильно! – Тебе хочется, чтобы оправдали, да? – Мне снова почудился укор в его словах. А может быть, я просто сама себя накручивала. – Мне хочется во всем разобраться и поставить точку. Больше уже ничего. Я устала до чертиков. – Разберемся, Марин. Никто твоего Макса не посадит, если он не виноват. – Если… – Передачки ему таскать будешь, если все же закроют? Я пожала плечами. – Сложно предсказать. Я сама себя удивляю каждый день. Боюсь зарекаться… – И сможешь простить? – Нет. Такое не прощается. Но я до последнего буду надеяться, что Максим рассказал правду! Надежда угасала постепенно: следствие топталось на месте, хмурый Илья Денисович не хотел говорить, в чем дело. Максим, как я и попросила, исчез с моих радаров: не звонил, не писал, не приходил. А я… то ненавидела его, то жутко скучала. Порой, презирая себя, успевала пожалеть, что не осталась тогда с ним в номере… В конце концов, ничего бы не изменилось в итоге, а в копилке памяти задержалась бы еще парочка счастливых моментов… – Марина Викторовна, придете на опознание? – Илья Денисович умел устраивать сюрпризы. Позвонил, как всегда, без предупреждения, как снег на голову свалился. В голову полезли самые страшные мысли… – Кого опознавать? Зачем? Что случилось? Он погиб, да? – К горлу моментом подкатили рыдания. Вот знала же, что нельзя так глупо и безнадежно расставаться! – Вы сможете вспомнить лица тех, кто на вас нападал? У нас есть несколько подозреваемых. Нужно ваше участие, чтобы подтвердить это. – Следователь мог бы посмеяться над моей паникой, но не стал, слава Богу. – О, Господи… Простите меня, нервы совсем ни к черту… Конечно, смогу! – У меня даже голова закружилась от того, как стало легко и просто. – Вернее, прийти смогу. Хоть сейчас! А вот узнать кого-то – нет, наверное. – Ну вы постарайтесь, хотя бы… Я честно старалась, но… Глядя в знакомые лица однокурсников, до дрожи боялась оклеветать ни в чем не повинных людей. От напряжения в желудке скрутился холодный тяжелый ком, к горлу подкатывало что-то мерзкое… Ужасно было даже подумать, что вот эти люди, которым я никогда ничего не делала плохого, могли так запросто причинить мне боль. Лишь потому, что кому-то так захотелось – неважно, Максу, Янине, или им обоим. – Простите, Илья Денисович. Я не уверена, что на меня нападал кто-то из них… Не видела лиц, а голоса очень плохо слышала… – Что ж… Так и запишем. – Его лицо ничего не выражало. Нельзя было сказать – доволен следователь результатом или не очень. – Подождите меня возле кабинета, нужно будет еще кое о чем переговорить. Казалось, я жду его целую вечность. По факту – прошло полчаса, не более. – Ну, что, Марина? Как настроение? – Так себе… – Почему? – Ну, я ничем не смогла помочь… Как и говорила… – Это была формальность. По факту, у нас достаточно показаний, чтобы всю эту банду быстренько закрыть. – В смысле? – До меня с трудом доходило сказанное. – В прямом. Часть уже во всем призналась, остальных дожимаем потихоньку. Групповое избиение по предварительному сговору. Могут, конечно, отделаться штрафом или условкой… Но мы постараемся выжать максимум. Они ж за это еще и деньги получили… Я закрыла лицо руками. Думала, страшнее того, что уже случилось, не бывает. А нет – вот оно, осознание, что люди за деньги готовы на все. Это ведь даже хуже, чем из желания навредить и отомстить… Там эмоции над разумом преобладают. А тут – просто жадность и желание легкой наживы. – А кто платил, не поинтересуешься, Марин? – Хм… Вы знаете, я в таком шоке, что уже как-то и неважно… – Я думал, что будешь радоваться за своего Максима. Как будто снова стукнули по затылку. Только теперь хотелось не зажмуриться, а наоборот: открыть пошире глаза и впитывать, впитывать информацию. – Буду. Конечно, буду. А надо радоваться? – Да. Он не соврал. Вахрамеева долго водила нас за нос, но в итоге призналась во всем. Северов был уверен, что его канал не работает, и на нем ничего не происходит. Даже не заглядывал туда, чтобы лишний раз не огорчаться. – Янина? Она действительно все это провернула сама? – У нее сестра дюже умная. Тоже блоггер, только заграничный и правильный, ничего криминального не размещает. – Но… Тогда… Как же? – Ну, видимо, за свою репутацию боялась, за репутацию сестры – тоже. А постороннего мальчишку – чего бы и не подставить? Они до последнего верили, что смогут выпутаться. Только забыли, что купленные товарищи сдадут их с потрохами, как только почуют огонь у своей задницы. – Но… Как вам пришло в голову искать их на нашем курсе? – Да что-то подозрительно все выглядело: три человека из одного ВУЗа замешаны в грязных играх. Где трое, там должен быть и четвертый, и пятый… А выяснилось, что еще больше. – А память? – Ну, поначалу у всех отшибло, было дело… – Следователь усмехнулся недобро. – Но мы к такому привыкли. Одно слабое звено раскололось и сразу всех за собой потянуло. Нужно было просто его вычислить… – Да нет. – Уже плевать было на однокурсников. Посадят – значит, заслужили. Передачки им носить я бы точно не стала. – У Максима, что с памятью? Он притворялся или действительно ничего не помнил? – А какая разница, Марин? Человек не виновен. Еще и сам пострадал, когда попытался пресечь. Его память к делу не имеет никакого отношения… От неловкости пришлось прятать взгляд, рассматривать уже до чертиков знакомую обстановку кабинета. – Действительно. Я как-то не подумала… – Это уже ваши личные разборки, к делу они никак не относятся. – Простите, что вообще беспокою вас этим… – Ты нам помогла, Марин. Серьезно. Нам самим никогда не пришло бы в голову копать под Вахрамееву, максимум – вели бы как соучастницу, а не как организатора всей этой дряни. А Северов на допросах ничего внятного не говорил. Он перед тобой пел соловушкой, а с нами молчал и смотрел в пол. Хоть прямо там браслеты ему вешай на руки и сажай, даже ухом не дернул бы. – Но… Зачем он так? Если не виновен, почему не защищал себя? – Ты у меня спрашиваешь? Я – следователь, Марина, а не психиатр. Вот пускай они ему диагнозы ставят. А мое дело – найти, доказать, посадить. Все. Если вникать глубже, с ума сойду. – Мне кажется, вы лукавите, Илья Денисович. Вы намного лучше, чем хотите казаться. И вы уж точно – не равнодушный и бессердечный человек… Мне отчего-то хотелось смеяться и плакать одновременно. И вот этого хмурого дяденьку, который временами вызывал отвращение, хотелось обнимать и целовать! Макс не виноват! Мир снова начинал обретать свои привычные очертания. Первая эйфория прошла достаточно быстро. Я ведь обидела Максима, оттолкнула его в момент, когда он больше всего нуждался в поддержке… Оставила один на один со своими страхами, проблемами и переживаниями. Рука не поднималась, чтобы первой набрать его номер. Несколько раз уже заносила палец над клавишей вызова… и опускала его. Не могла придумать, какие нужно сказать правильные слова, чтобы он простил мою глупость. А сердце отчаянно рвалось и требовало – увидеть, увидеть его снова! Пусть даже встретит гадостями – переживу. Все должно быть по-честному: сначала я его оттолкнула, теперь и Макс имеет право на что-то подобное. Адрес Максима отложился в памяти, как высеченный. Хоть и была у него дома всего один раз, дорогу смогла бы найти даже с закрытыми глазами. Плевать уже было на самоуважение, гордость, еще на что-то, в былые времена – очень важное… Ведь девочкам не положено делать первый шаг навстречу мальчикам? Так, вроде бы, принято считать? Плевать на эти глупости, даже думать о них не хотела! Об одном только мечтала и молилась: чтобы никакие обстоятельства не помешали мне добраться до квартиры Макса. Чтобы никто и ничто не отвлекло, не остановило. Я, наверное, выглядела странно и страшно: шальная фанатка с широко открытыми от волнения глазами. Кто-то в автобусе даже шарахнулся, поймав мой взгляд, отодвинулся подальше, как от прокаженной. Это не задело и не зацепило нисколько. Главное, чтобы Максим вот так же не прогнал с порога. Я долго жала на дверной звонок. К счастью, в подъезд попала без сложностей – прошмыгнула вслед за почтальоном, сделала вид, что так и нужно. А вот у нужной двери мое везение закончилось. Максим не открывал. В квартире было тихо, как ни прислушивалась. О том, что его просто может не оказаться дома, я как-то не подумала сразу… И только уже на месте осознала: день в самом разгаре, занятия в универе еще не закончились, а если вспомнить, что Максиму нужно ходить в больницу, в полицию, еще куда-то… С чего мне пришло в голову, что он будет ждать меня, не выходя из квартиры? Но я была готова и подождать. Спешить было некуда, абсолютно. Мне казалось, что прямо вот здесь, на этих ступеньках, должна решиться главная задача моей жизни: вернуть Максима и вернуться к нему. – Марина? Это ты, что ли? – Меня кто-то тормошил, тряся за плечи. С трудом поняла, что происходит, сощурив глаза от бьющего в глаза фонарика. – Выключи свет, пожалуйста. Больно. Макс послушно выключил подсветку на телефоне, но далеко его не убирал. В подъезде было темно и странно. Только его телефон и давал неяркие блики. – Ты почему здесь, на полу? Что случилось? – В голосе, кажется, не было злости и ненависти. Только беспокойство и забота. – Ждала тебя. И вот – уснула. – Не помнила, в какой момент мои веки сомкнулись, а сознание уплыло. Казалось – только что пришла и присела на свою сумку у его порога. Но за окном уже стояла непроглядная темень, даже отблески от фонарей не долетали на этот этаж. Лампы на площадке Макса тоже не горели. Странно, что об меня еще никто ни разу не споткнулся. – Черт. – Максим подал мне руку. – Вставай. Отморозила себе все, наверное… – Нет. Здесь тепло… И сумка у меня толстая… Стыдно было признаться, что встать не могу – ноги затекли и не хотели слушаться. Мне еще не хватало упасть на колени перед Северовым и прямо так начать каяться во всех грехах! – Марина, что ты вытворяешь, вообще? Что за глупости? Он явно злился. Я не видела глаз, но зато отлично слышала голос… – Подожди. Сейчас нога начнет нормально шевелиться… – Обе конечности простреливало острыми иголками, онемение потихоньку проходило, но я еще не рисковала встать. – И я уйду, если ты хочешь… – Боже мой, вот же дура-то! Он присел передо мной, лицом к лицу, обхватил колени, начал растирать их по очереди. – Где болит? Сейчас помогу… – Не надо, Макс. Правда. – Хотела сказать гордо, а получилось как-то жалко совсем. – Сиди на месте, не дергайся. Дверь открою и занесу. Я героически старалась встать сама, не хотела еще и в этой мелочи быть зависимой… Но Макс оказался проворнее: подхватил меня на руки, втащил в квартиру, не разуваясь, донес до комнаты и там усадил в кресло. Яркий свет зажженной лампы больно ударил по глазам. Пока я морщилась и пыталась проморгаться, Макс уже снова был рядом. – Ты как? Давай ногу, помогу стянуть сапог. И вторую тоже… – Нет! Не надо! Зачем? Я сама… – Мой жалкий отказ прозвучал в пустоту. Конечно же, Северов не стал меня слушать, поступил по-своему. Дернул молнией, потом другой, обувь отлетела в сторону. Он начал разминать мне ступни, щиколотки, икры… – Ой! – Потерпи, сейчас немного будет больно, потом пройдет. – Максим. Пожалуйста. – Как могла убедительно, прошептала. Накрыла его руки своими, желая остановить. – Марин, потерпи. Бывает же и хуже боль, кому я рассказываю? – Я не о том. Сейчас все само пройдет. Не нужно, пожалуйста. Мне неудобно… Он зыркнул исподлобья, прошелся цепким взглядом по моему лицу… И, конечно же, продолжил начатое. Осталось только зажмуриться и наслаждаться. – Давно сидела там? – Не знаю. Сколько времени сейчас? – Начало девятого. – Я пришла около пяти. Не думала, что ты так задержишься… – А куда мне спешить, Марин? Меня здесь никто не ждет. – Он пожал плечами, наконец-то оставил в покое мои ноги. Вообще, такая забота была приятна и трогала до слез… И я бы даже, наверное, насладилась ею. Но не в этой ситуации, не когда голова пухнет от раздумий: как Максим относится к происходящему, и есть ли у нас хоть надежда на будущее? – Странно, что тебя за столько времени никто не заметил. Могли бы сдать в полицию, как пьяную или обкуренную… – Ты же понимаешь… Люди… Они такие… – Равнодушные, да? Я помню, Марин. Только все равно удивляюсь. – Он вспомнил, что до сих пор одет, начал расстегивать куртку. – Раздевайся, давай, и пойдем, хоть чаю попьем. И надо что-то заказать из еды, у меня шаром покати в холодильнике. – Я же ненадолго пришла. Если только ради меня – не стоит, зачем тратиться? – Я шла следом за Максимом, так же как и он, постепенно стягивая одежду. – Ты что, собралась еще домой добираться по такой темени? – Он резко остановился в темном коридоре, заставив врезаться в его спину с размаху. – Черт, Марин. Ты без проблем вообще никак не можешь обойтись? – Извини. Я не думала, что ты остановишься. – Потерла ушибленный нос. – Я вообще не о том сейчас говорил. И сколько можно извиняться-то?! Не надоело? – Он обернулся и теперь нависал надо мной с самым грозным видом. – Ну, так я виновата перед тобой… – Ты пришла сюда просить прощения? И для этого столько времени торчала в подъезде?! – Не понять было, злится он или просто так сильно удивлен. Так сильно, что даже голос повысился на несколько тонов… Кивнула. Опять получилось виновато. – А позвонить и сделать это без лишних ухищрений – не судьба? – Он склонился ниже. Обдал своим дыханием и ароматом одеколона. Против воли вдохнула глубже, и еще, и еще… – Я хотела в лицо сказать. По телефону как-то… – Замялась, подбирая слова. Чувствуя себя все более и более глупо. Макс, очевидно, не оценил мой порыв. – Пошло. И неправильно. Ты мог бы не так воспринять… – Марин. – Он почему-то тоже перешел на шепот. – Если хотела говорить, глядя в лицо, то давай, смотри, не отворачивайся… Помог мне, поддев пальцем подбородок. В темноте тесного коридора было не разобрать выражения его глаз, как ни всматривалась. Но почему-то начала тихо дрожать. И дело было совсем не в судорогах ног, которые до сих пор еще плохо держали. – Да? – еле слышно. Громче никак не могла. – Ты сегодня никуда не уедешь. Понимаешь это? – Почему? – Я скучал. – Сказал мне прямо в губы. Я запнулась, забыв вообще все на свете слова. Только глаза пошире распахнула и ждала, что скажет дальше. – Скучал. Представляешь? – Максим… – Теперь меня уже трясло по-настоящему. Эмоции, которые копились внутри, никак не могли найти выхода. Словно лава в спящем вулкане. – Тише, Марин. Тише. Ну, не хватало еще расплакаться… – Поцеловал меня в уголок глаза, потом в другой. Прижал лицом к груди. – Боже, Максим, я так боялась… – Я тоже боялся, Марин. Что ты возьмешь и не придешь больше. Я собиралась сказать ему так много. Целую речь приготовила, обдумала каждое слово, обтачивала, сочиняла, как лучше выразить все, что чувствую… В итоге я сидела на кухне Максима, пила очень горячий чай с лимоном и тихо наблюдала, как он что-то делает у плиты. Как назло, в этот день случилось что-то странное со всеми кафе и ресторанами: доставка работала с задержкой в несколько часов. – Что-нибудь придумаем, Марин. Голодной не останешься. А я про еду вообще не думала. Максим дома. Я там же. Он не сказал мне ни одного плохого слова. Не выгнал, как я боялась… О чем еще можно мечтать в этой жизни? Не вынесла. Он все время был ко мне спиной – до того сосредоточился на своем кулинарном волшебстве, что про меня забыл напрочь. Отставила чай в сторону, неслышно подошла. Обняла сзади, прижалась щекой к тому месту, где лучше всего слышен стук сердца. Оно как будто замерло у Максима. Затихло. А потом заколотилось с утроенной силой. Мое вело себя точно так же. – Подожди еще немного. Пожалуйста. – Руки Макса легли на мои, сверху. Обхватили крепко, с какой-то отчаянной силой и цепкостью. – Не могу. – Я тоже не могу. Если сейчас отвлекусь – все сгорит, к чертям собачьим! – Пускай горит. Переживем. – Нет. Я так не могу! – Стальная уверенность в голосе. И нежность на кончиках пальцев… Он весь напрягся, выпрямился, даже чуть выше стал. И поглаживал тыльные стороны моих ладоней так, словно крыльев бабочки касался. – Чего не можешь? Выключи. Потом доготовим. Я помогу. – Нет. Марин, я тебя очень прошу… Ты же полдня просидела в подъезде. Сейчас потерпеть осталось – минут десять, пятнадцать, не больше. Неужели это так сложно? – Очень. Это просто невозможно, Максим! Плотно закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям и звукам. Грудь Макса поднялась высоко, с шумом опустилась. Он оперся руками на стол, наверное, что-то решал для себя. – Всегда все должно быть по-твоему, да? Я победила! Он крутанул ручку плиты, гася пламя. Повернулся в моих объятиях, подцепил пальцем подбородок. – Отвечай. Что теперь глаза прячешь? Улыбнулась, так и не послушавшись. Только выше закинула голову. – Я не прячу. Я наслаждаюсь. Сухое прикосновение к губам. Снова очень осторожное. И объятия, такие крепкие, что даже косточки хрустнули и затрещали. – А я не верю. До сих пор. Пришлось открывать глаза и смотреть в его – горящие. Стало самой горячо и неуютно от того, что в них бушевало. – Я бы пришла обязательно. Как только узнала – сразу к тебе. – Я бы и сам пришел, Марин. Только… – Боялся? Он кивнул. – Я до последнего сам в себе сомневался. Думал, что с головой совсем беда. Что вспомнил только хорошее о себе, а остальное придумал… Так тоже бывает, слышала? Когда неприятные воспоминания сознание подменяет другими… – И слышала, и читала… И тоже не знала, чему верить. Но я так надеялась, Макс, что это не ты… не пережила бы просто… – Я тоже. Спасибо тебе, Марин… Затихли оба. Оказалось, что много слов и не нужно. И даже просить прощения не обязательно, когда знаешь – уже простили. – Пойдем? – Я бы так вечность еще отстояла, не размыкая рук, уткнувшись носом в плечо Максима. Никогда еще мне не было так тихо, так уютно, так спокойно… Он решил иначе. Подтолкнул меня в спину, направляя в сторону спальни. Раздевал медленно. У нас теперь было столько времени, что не стоило торопиться. Хотелось насладиться каждым отдельным моментом, каждым мельчайшим движением. В наш первый и последний раз я не успела, как следует ничего распробовать, понять, что такое – Максим Северов. Какой он нежный и чуткий, оказывается. Какой горячий и сильный. С каким почти кошачьим удовольствием реагирует на мою скупую, скромную ласку… Я трогала его с удивлением и легким беспокойством: до последнего жила неуверенность, что мне все это не кажется, не снится. Что вот он – реальный, живой, и не ненавидит меня. Не обижается. Хочет, чтобы я продолжала… Ловит мои пальцы губами, когда мне хочется погладить его лицо, целует их и не отпускает сразу… Не позволяет делать мне то же самое – стесняется, что ли, не поймешь… Он любил меня бережно, осторожно, все так же не спеша… С каждым движением уверенно прогонял все страхи, всю боль, что не могла выплеснуть, тоску по несбыточному, все мое одиночество… – Не плачь, Марин. Хорошо же все… – Губами подобрал слезинку, которая выкатилась без всякого предупреждения. Я зажмурилась. От наслаждения, не в попытке спрятаться. – Я тебя люблю, Максим. – Я тоже. Люблю. Не говорил ведь раньше? – Не важно. Скажи еще… – Хотелось затеряться в его улыбке, забыть обо всем. Остаться навсегда в этом странном мирке, где нас всего двое. До самого утра мы даже не пытались оттуда выбраться. Переплетали пальцы, чаще молчали, чем говорили о чем-то. Слова мешали, беспокоили. Прикосновения были честнее и надежнее. Откровеннее и тоньше. Тепло любимого человека, когда кожа к коже, невозможно подменить звуками. Кажется, мы так и не заснули. И да – еда осталась забытой на кухне, никому не нужная.