Глава 19

– Вахрамеева в реанимации. – Что? – Уронила ложку, которой мешала суп. Мне очень нравилось готовить для Максима. Кайфовала, глядя, как он ест мои блюда. – По прогнозам врачей, останется овощем, если даже выживет. – Господи… Как так? Что случилось-то? Максим не выглядел очень расстроенным или напряженным. С таким же видом он делился со мной обычными новостями каждый вечер: где был, с кем общался, какой зачет опять не сдал из-за проблем с памятью. У него восстановились все прежние воспоминания, больше не было провалов. А вот новые данные он теперь усваивал с трудом – травма давала о себе знать. Максим старался, боролся с этим, но иногда вот случались проколы. Преподаватели советовали взять академку, подлечиться, а потом уже вернуться к учебе. Но Макс отказался. Северов не из тех, кто пасует перед трудностями, даже перед такими. – Сама напросилась. – Он пожал плечами и начал разбирать сумку с продуктами. Мы, словно сговорившись, обычно не касались тем, связанных с Яниной, заведенными уголовными делами и прочим. Не хотелось пачкать наш тихий, уютный счастливый мир чужой грязью. Мы и так ее нахлебались, по самое горлышко, добавки не хотелось. И это не было безразличием, бессердечием или цинизмом. Я все больше понимала Макса и его показную холодность: чем сильнее чувствуешь и переживаешь, тем глубже приходится прятать эмоции. Иначе можно просто не выжить – рассыпаться на осколки и не собраться обратно. – В каком смысле, Макс? Что ты говоришь такое? – Ну, какой человек с нормальными мозгами станет орать на весь интернет, что его поймали и теперь хотят наказать? Да еще и показывать свои реальные данные? – Макс поднял на меня глаза, в которых не было ни капли удивления. Наверняка, он уже все обдумал и сотню раз переварил, прежде чем поделиться со мной известием. – А она так сделала? – Да. Создала себе новый аккаунт, накидала в него старые записи и просила новых подписчиков ее пожалеть и заступиться. Якобы, ее несправедливо травят… – Сумасшедшая? – Чуть не забыла, что на плите у меня кастрюля. Вовремя выключила. Уселась напротив Макса. Мне очень нужно было видеть его лицо и глаза. До последнего казалось – разыгрывает, обманывает. – Наглая. Жадная. Дура. – Он словно пальцы загибал, перечисляя. – Что еще добавить? – Не знаю. Мне ее жалко, все равно… – А мне не жалко. Нужно уметь остановиться, если пошел не туда. Еще не понятно, кто ее приложил – те, кто до нас с тобой пострадал, или же однокурсники. Им Янка тоже жизнь хорошо подпортила. – Сами виноваты! – Так же, как и Янина. Прекрати жалеть ее, Марин. – Максим, какая разница? Человек был, а завтра его может не стать. Или останется только тело, а разума не будет… Это же страшно… – Ты могла бы оказаться на ее месте. И я. И еще много других людей. Об этом не думала? Макс говорил, казалось бы, верные, хоть и суровые слова. А сам переживал не меньше. Перетянул меня к себе на колени, обнял, прижал крепко, начал раскачивать, успокаивая. – Думала. Но пусть бы ее просто наказали как положено, а здоровье никуда не делось. – Ты слишком хорошая, Марин. Слишком правильная. Так не бывает, чтобы всегда все по совести и по правилам. Кто-нибудь обязательно, да нарушит. Максим – мой ровесник. Но все время, почему-то, казался намного старше, опытнее, мудрее… Там, где я терялась и не могла найти ориентиры, он уже давно во всем разобрался. Янина выкарабкалась. Рассудок ее сохранился. А вот конечности больше не работали – она на всю жизнь осталась инвалидом. Мне не хватило смелости, чтобы ходить на все заседания в суде. Нервы не выдерживали, я просто не могла смотреть в лицо этим людям, хотя Макс называл их нелюдями. Иногда меня вызывали для дачи показаний, как пострадавшую или свидетеля. Это стоило мне целых километров потраченных нервов. – Марин, разве ты сама не хотела, чтобы все виновные были пойманы и наказаны? Макс не злорадствовал, но был удовлетворен и спокоен, когда каждому назначили срок или штраф. Большинство ребят обошлись условными. Янка – тоже. Но ей и так уже досталось, куда больше-то? – Хотела. Но тогда это были какие-то чужие, посторонние люди… А теперь… Мне как-то странно желать им плохого. – Тебе бы с мамой моей пообщаться, Марин… – Зачем? – Она бы очень быстро тебе все объяснила про неотвратимость наказания и про то, что жалость и сочувствие губительны… – Он улыбался, но только уголками рта. Совсем невесело, почему-то. – Твоя мама – судья? Или сотрудница исправительных органов? – Нет. Она завуч в школе. Я затихла, пытаясь переварить. – Она работает с детьми и считает, что сочувствие – не хорошая штука? – Ага. Так тоже бывает, прикинь? Зато у нее всегда железная дисциплина и очень высокая успеваемость всех учеников по предмету. – Как-то не слышу в твоем голосе гордости… – Она мной тоже не гордится, Марин. – Быть такого не может! Как можно не гордиться своим ребенком? – Я должен был стать военным. А стал непонятно кем… – И что? Ты перестал быть ее сыном только потому, что выбрал социологию вместо военной карьеры? – Почти. Я ее мечту разрушил, ее и отца. Его комиссовали по причине здоровья, карьера прервалась. Меня всю жизнь готовили к тому, чтобы их мечта сбылась… А я взял и все испортил. Я могла только открывать и закрывать рот. В принципе, слышала о таком, и частенько… Но когда на тебя смотрит самый умный, самый мудрый, внимательный, нежный мужчина на свете, которого родители перестали любить только за неверный выбор профессии… Это как-то не могло уложиться в моей голове. Никак не укладывалось. – И как они живут с этим? Он пожал плечами. Как будто легко, но прекрасно было видно, как тяжело ему дается эта легкость. Максим переживал. И ему было больно. Такое предательство пережить гораздо сложнее, чем какие-то гадости от посторонних людей. – Это надо исправить! Обязательно! – Только через лоботомию, Марин. Других способов я не знаю. – Давай, ты меня познакомишь с ними? Я все сделаю, чтобы твои родители поняли, как много теряют! – Смотрела, как его теплый взгляд наполняется скепсисом. – Ну, быть такого не может, чтобы они по тебе не скучали и не грустили! – Ты часто слышала, чтобы я с ними разговаривал? – Нет… Вообще не слышала. А они звонят, вообще? – Когда выписали из больницы – поздравили. Уточнили, не нужны ли еще какие-то лекарства и помощь. – Полгода прошло с тех пор… – За это время я успела отвезти Макса домой и перезнакомить со всей родней, он им очень понравился. Мама вообще в нем души не чаяла, а Максим, похоже, рядом с ней отогревался… Таким становился милым мальчиком, что даже мне казалось – перебор. А ему, видимо, просто тепла не хватало. Не моего, а другого – родительского. – Ну да. Теперь вот День Рождения будет – еще поговорим, наверное. – И так всю жизнь будет? По звонку в полгода? – Нет. Потом пойдут еще праздники. Где-то раз в месяц, я уже как-то считал. – Это какой-то ужас. – Ну, позовем их на свадьбу. Появится еще один повод для общения. – Свадьбу? – Я опешила. Конечно, где-то в глубине души мечтала об этом… Но когда-нибудь потом, не скоро… – Ага. Я думаю, в твоем городе нужно будет отмечать. Моим без разницы, куда ехать. А твоей родне все же проще, чем сюда всей толпой перебираться… – Кхм… – Присела с ним рядом, пряча взгляд. Как когда-то раньше, сосредоточилась на своих пальцах. Они перебирали и мяли край футболки, совсем без моего желания и ведома. Северов тоже это заметил. Накрыл мои руки ладонью, успокаивая. – Что не так, Марин? Ты не хочешь свадьбу? Можем просто расписаться, без всякого торжества. Но я думал, что девушкам хочется праздника… – Обычно люди предложение делают, а потом говорят о свадьбе. В таком порядке, а не наоборот… – А, ты об этом? – Отмахнулся легко и играючи. – Выходи за меня замуж, Марин. Очень хочу быть твоим мужем. – А кольцо, букет, падение на колени и вот это все? – Я вроде как шутила… И в то же время – хотелось чего-то большего, чем такой вот обыденной фразы. – Букетом ты мне чуть по лицу не заехала, когда я пригласил тебя в отель. Кольцо таскаю в кармане до сих пор… – И он действительно достал из кармана коробочку. – Все боялся потерять ненароком. Но вот, пока еще на месте. Примешь, Марин? – Ты… Тогда еще собирался, да? – Надеялся, что получится. – Он повел бровью, пытаясь перевести все в шутку… Я не позволила. – Прости меня, Максим. Я не думала, что такое вообще возможно. – Потянулась, чтобы погладить его лицо. Немножко подлечить очередную царапину, которую оставила уже я сама. – Ну, сам дурак был. Нужно было голову включать, а не бросаться на амбразуры… – Ты чувствовал, а не думал… – Марин, просто скажи, что любишь меня и согласна стать женой. Больше ничего не нужно. Хорошо? – Хорошо. Люблю. Согласна. – Отвечала ему, а губы сами растягивались в улыбке. И бабочки порхали в животе. А еще почему-то хотелось плакать и смеяться… Загадала себе: обязательно все сделаю, чтобы Макс был счастлив. И с мамой его подружусь, и понравлюсь ей, и помирю с сыном! Она ведь просто не догадывается, какого чуда сейчас лишена… И какой у нее самый лучший, самый замечательный, самый достойный на свете любви человек вырос!