Глава 17. Лед тронулся или …?

Пока я выкладываю ему план действий для позирования, Шлем все еще курит. Я не упускаю возможности прокомментировать это, потому что вся эта ситуация кажется очень неловкой и неправильной.

— Ты много куришь, — спрашиваю я, но на деле это звучит как утверждение.

Я не смотрю на него, разглядываю местность вокруг, чтобы понять, как нам расположиться.

— Ты так думаешь? – спрашивает он. – Если я курю в твоем присутствии – не значит, что я много курю.

Я хмурюсь, не понимая, что он хочет донести. Поэтому вслух строю свою цепочку умозаключений:

— Курят, когда нервничают, — начинаю я, а потом поправляюсь: — Ну, насколько я знаю. Значит, ты всегда нервничаешь в моем присутствии?

Губы сами собой поджимаются от какой-то непонятной обиды. Неужели я и его успела довести до белого каления? Даже самого Шлема. Маме ведь не зря называла меня «язвой»… Может, и Андрей мне изменил из-за моего скверного характера? А что, если Рему тоже не нравится мой «острый язычок»? Господи…

— Так.

Напоминает о своем присутствии Шлем, а я резко распрямляюсь и недоуменно смотрю на него.

– Я нервничаю в твоем присутствии, — повторяет мои слова Шлем, но я не могу распознать, права я или нет.

— И поэтому куришь… Да, — подвожу итог я.

Гениально. Молодец, Лина. Хорошо, что ты поступила на художественное, а на логику двери для тебя закрыты.

— Типа того, — отвечает Шлем, а мои брови удивленно взлетают.

Я долго смотрю на него не в силах поверить, что он может в чем-то со мной согласиться. А он… смущается, что ли? Нет, серьезно. На щеках выступает легкий румянец, а я вижу его даже за несколько метров. Он ботинком пинает какие-то камни на земле. Через несколько секунд он поднимает глаза, а в них снова игривые искорки.

— Когда курю, мне приходят более остроумные ответы на твои подколы, Принцесса, — наконец отвечает он.

И я выдыхаю. Оказывается, я все это время стояла, затаив дыхание, в напряжении и ожидании, что он сделает что-то ему несвойственное. Но я ошиблась. Он отшутился так же, как и всегда. А это расслабляет.

Я рисую его столько много, сколько могу, оттягивая момент, чтобы встать на моноколесо в надежде, что он заторопится куда-то. Но он не уходит, а выдерживает все мои капризы и неудобные положения рук и ног. Его это забавляет, но я так работаю и стесняться этого не намерена. К концу третьего наброска мы наконец продолжаем разговор на какие-то другие темы без моих комментариев: «Стой ровно!», «Подними руку повыше», «Не кури хотя бы пару минут, Шлем». Он все это время наблюдает за мной, хотя я постоянно прошу его смотреть в сторону. Мне не нравится, когда он разглядывает меня, потому что во время работы я забываюсь. Вспомнить даже мой высунутый язык, а это еще какой секрет, и я не хочу, чтобы Шлем потом использовал это против меня. Поэтому я начинаю первой:

— Почему ты встал на моноколесо? Это не такой распространенный вид спорта и транспорта, особенно в нашем маленьком городке.

Он задумывается немного, а я фиксирую, что он сдерживается от желания закурить еще одну сигарету. Он расслабленно сидит на дереве напротив, одна нога согнута в колене и лежит на другой, а его наколенники и перчатки небрежно валяются рядом – очень кстати, потому что герой той книги мотоциклист. Одной рукой он взъерошивает волосы, и я вижу, как перекатываются бицепсы. Почему я не замечала, насколько он сильный?

— Мне было семнадцать, — начинает рассказ Шлем, — Ты права, все новое плохо заходит в нашей глуши, но мой отец…— он делает паузу, раздумывая, говорить это или нет, — тоже был автомехаником, а еще он любил всякие эксперименты. Высмотрел где-то это моноколесо, заказал. Оно ехало к нам почти три месяца, господи, а мы ждали его как дети.

Он погружается в воспоминания, и я вижу, как лицо озаряется улыбкой: искренней и доброй — той, которая связана только с приятными событиями. Чувствую укол в сердце, что по отношению ко мне он надевает только дежурную ухмылочку. Он все же может быть другим. Но не со мной.

— Мы буквально дрались за него с отцом, — он хмыкает. – Учились кататься попеременно, а когда убедились в том, что нам нужно еще, по меньшей мере, одно, то оформили заказ. Это был первый Шерман[1], «Старуха», как его называют. Мощный, красивый, перспективный. А когда оно приехало, то необходимость в нем уже пропала.

Я отрываю карандаш от бумаги. Мой набросок закончен. Я просто смотрю на него не в силах прервать. Ветер усилился, и я замечаю, как высокая трава вовсю колышется туда-сюда, царапая ему икры, но он не шевелится. Почему-то мне кажется, что у этой истории грустный конец, но я все же решаюсь спросить. Мой голос говорит словно издалека, почти шепотом:

— Почему?

В душе неприятно покалывает от ощущения, что я знаю ответ. И я этот ответ может знать только человек, который сам прошел через это. Только он может сейчас увидеть это между строк и улыбок. Он несколько напрягается, складывает руки на груди, словно сопротивляясь тому, что скажет. Ветер треплет его волосы, а тишина вдруг становится звенящей, но он разрезает ее своим голосом:

— Отец умер.

А потом смотрит мне в глаза. В них давняя боль, которая еще не прожита, в них утрата, которая оставила в его душе яркий сочащийся кровью шрам, который никак не затянется. Мне внезапно хочется подойти и обнять него, но ему не нужны мои объятия, он же взрослый и самодостаточный мужчина. А еще он не мой парень. Засовываю свой порыв куда подальше и впервые не знаю, что сказать. Потому что знаю, что никакие слова не сделают ему легче. Не поможет ничего, кроме времени.

— Мне жаль, — выдавливаю я еле-еле.

Но он уже взял себя в руки и спрашивает в ответ:

— Ну а ты?

Он переводит тему на меня, и я сразу узнаю этот прием. Ты делаешь так, когда больше не хочешь говорить о себе.

— Что я?

— Что произошло с тобой, что ты отрастила такие длинные шипы?

Я делаю вдох. Несколько дней назад я бы соврала, отшутилась. Но сейчас, после его признания, я чувствую, что тоже могу.

— Мой папа тоже умер, Шлем, — говорю я, но называю его «Шлемом» скорее на автомате. — Я только пошла в школу. У него был рак.

Между нами зависает пауза. Он кивает, и в его взгляде — понимание без лишних слов. Две разные истории, два разных человека, но боль — одна.

— Он тоже рисовал?

— Это настолько очевидно?

— Да.

Я киваю.

— Кажется, в этом мы с тобой похожи, — заключает он.

— Удивительно, да? — хмыкаю я, пытаясь не думать о том, что между нами сейчас произошло что-то совершенно новое.

— И из-за него ты не хочешь говорить мне свое имя? – внезапно он оказался слишком близко, я даже не заметила, как он подошел.

Его вопрос повисает в воздухе, а я смотрю на него снизу вверх. Я хочу подняться, чтобы быть наравне, но мне не хватает места для маневра.

— Мне кажется, достаточно откровений, — я обрываю поток искренности, но не смотрю на него.

Я все еще не готова сказать ему свое имя.

— Тогда так и останешься Принцессой! – начинает смеяться Шлем, пытаясь разрядить обстановку.

Я улыбаюсь с облегчением, что мы закрываем эту тему:

— Я с этим почти смирилась.

Я все еще не могу поднять на него глаза и начинаю копаться в сумке. Слава богу, нахожу там сэндвичи, которые я взяла в кафе перед выходом. Облегченно достаю один и протягиваю ему.

— Перекусим?

— Надеюсь, они не вегетарианские? — с надеждой спрашивает Шлем и садится на корточки, чтобы видеть мои глаза.

— Я же говорила, что я ем мясо, — напоминаю я.

— Получается, мое впечатление о тебе было ошибочным, — пожимает он плечами, а потом тихо добавляет: — Во многом.

Но я не решаюсь спросить. Мне страшно, что за несколько часов вместе я теперь смотрю на этого парня напротив совсем иначе. И я не хочу признаваться себе, что сейчас он мне даже начинает нравится. Совсем немного.

— Почему ты не соглашаешься на партнерство с Ремом? – вдруг я вспоминаю свой вопрос, когда он берет сэндвич.

— Я уже говорил, что я работаю один, — голос его снова резкий и холодный.

— Но… — я намерена узнать подробности. – Он же может обеспечить тебе постоянный поток клиентов и нехилые деньги!

— У меня все это и так есть. Даже если он сможет дать мне больше денег, я все равно не соглашусь.

— Но почему, Шлем? – недоумеваю я.

— Потому что я не хочу работать с Ремом, Принцесса, — он медленно выговаривает каждое слово, что я точно поняла. – Он не тот, кем тебе кажется.

— Почему вы все думаете, что я совсем его не знаю? — перехожу уже я в наступление, а недоеденный сэндвич остается на дереве.

Я встаю и начинаю ходить взад и вперед, негодуя. Я уже устала это слушать! Каждый встречный уверяет меня, что я совсем не знаю Рема, но это не так. Лес шумит в такт моим беспокойным мыслям.

— Потому что с тобой он другой. Пока, — Шлем садится на мое место и спокойно доедает уже мой сэндвич.

Я вздыхаю. Я не намерена обсуждать с ним Рема. Это мое личное дело. Я выхватываю у него остатки сэндвича, жадно запихиваю их в рот и иду за его чертовым колесом. Пора покончить с этим.

Как бы мне не хотелось признать, но с первой же попытки я поехала на моноколесе. Шмель, похоже, оказался сильно покладистее Батона Рема, если не вдаваться в подробности самого обучения. Шлем, черт бы его побрал, действительно был хорошим инструктором. Он не отпускал меня все время, держал за руки, как делал тогда с Милой, но при этом умудрялся еще направлять меня, чтобы я не свалилась в кусты. Мне не хотелось показывать ему, но я была готова запищать от восторга, когда сама смогла стартануть и проехать пару метров.

— Молодец! – засиял Шлем и даже похлопал мне, весьма сдержанно, но даже это было высшей похвалой для меня в его лице.

Я старалась фокусироваться на балансе и своих движениях, но его присутствие настолько близко ко мне выбивало из колеи. Каждое его прикосновение, даже самое обычное, отзывалось на теле мурашками. Мое тело что-то перепутало, потому что должно было выставить когти и поднять всю шерсть, а не расплываться как плавленный сыр в его руках.

— У меня вопрос, — спросила я его, когда уже он смог меня отпустить для самостоятельной езды.

— Валяй.

— Почему ты тут со мной весь день, Шлем? – я хотела бы посмотреть на него, но, памятуя, о том, чем такое кончилось на пикнике, решила держать фокус на дороге. – Ты совсем не переживаешь за завтрашний заезд?

— Я чувствую, что готов, — уверенно произнес он. — И я уверен в своей победе.

Я возмутилась и все-таки посмотрела на него. Никогда, никогда я не была уверена в своей победе перед забегами. Потому что слишком много факторов, потому что самоуверенность – это плохо, она не дает тебе мыслить трезво. Но я не успела все это ему озвучить, потому что мое колесо начало дрожать, а я почувствовала, как падаю.

Шлем подхватил меня: неловко, крепко, схватив за запястья и талию. А колесо с грохотом улетело в кусты.

— Чем это вы тут занимаетесь? – ровно в этот момент услышала я разъяренный голос своего парня.

Рем в компании Ви и Ли направлялись в нашу сторону. Господи, одна я думала, что это уединенное место и никто о нем не знает?

— Обучаю Принцессу, — коротко заявил Шлем, а потом подлил масла в огонь. — Раз ты не смог.

На долю секунды мне показалось, что все были правы насчет Рема, потому что ревность из него буквально вырывалась наружу из глаз, сжатых кулаков, напряженной позы и, конечно, голоса. Я сжалась в комок не в силах что-то сказать. Только думала: «Это была плохая идея, плохая идея!»

— Лина, ты отказывалась встать на колесо со мной буквально вчера, а с ним встала? – обратился Рем ко мне.

Я очнулась с пониманием, что Шлем все еще держит меня за талию, отпрянула от него, как от огня, и начала оправдываться.

— Это было его условием… Я не планировала учиться вообще…

— Каким еще условием? — негодовал Рем, переводя взгляд с него на меня.

— Она встала на колесо, потому что хотела порадовать тебя, Рем, — спас меня Шлем, потому что говорить о набросках совсем уж не хотелось.

— А ты мне великодушно отправил геолокацию, чтобы я мог в этом убедиться? Как вы время классно проводите вместе? — давил Рем, испепеляя взглядом нас обоих.

— Да ладно, Рем, — Ви пыталась смягчить неловкость. – Ничего же не случилось. Зато смотри, Лина встала на Шмеля! Обалдеть!

— С меня достаточно, — психанул Рем, резко развернулся и зашагал прочь.

Я должна была бежать за ним, но до меня только дошел смысл того, что он сказал Шлему.

— Так ты все подстроил? — накинулась я на Шлема. — Такой и был план: сделать из меня дурочку и позлить моего парня? Я думала, в тебе что-то есть, но все это было для этого спектакля? Ваши разборки уже вышли за все рамки, вы бросаетесь мной как шариком в пинг-понге! За что ты меня так ненавидишь?

— Прин… Лина, — впервые произнес он. — Я тебя не ненавижу. Но он, правда, тебе не пара, раз уж на то пошло.

— Знаешь что, Шлем?! — мой гнев достиг предела.

Я чувствовала, как ноздри раздуваются, я понимала, что выгляжу не совсем адекватно, но я закричала:

— Это не твое дело. И вообще, раз уж ты сделался экспертом в отношениях, я тебе тоже кое-что скажу, — я подошла к нему близко и ткнула пальцем в грудь. — Следи за своими отношениями! Твои тоже на грани, раз ты болтаешься в лесу с чужой девушкой, когда твоя явно ждет тебя в отеле!

А потом повернулась, быстро собрала сумку и промчалась пулей мимо них вдогонку за Ремом. Вся в слезах. А в голове как навязчивая идея звучали слова: «Все это было ложью. Все это было ошибкой.»

[1] Шерман «Старуха» - название первого моноколеса Sherman Veteran.