Глава 22. Приглашение

Расставание никому не дается легко, даже если учесть, что наши отношения с Ремом продлились месяц. С какой-то стороны, это оказалось даже больнее, чем расставание с Андреем. Потому что Рем был моим другом детства. И переступить через дружбу и стать кем-то большим — всегда лотерея. И у нас не получилось в ней выиграть. За дни отчуждения и затворничества я даже задумалась: были ли мы вообще друзьями с ним в школе? Или все было сплошной иллюзией. Все же в моей системе ценностей даже друзья так не поступают, как поступил Рем, просто уехав, а уж как он поступил со мной сейчас после этого всего… Мне на это и сказать нечего.

Странным открытием стало то, что тяжелее всего для меня оказался вовсе не тот день, когда я увидела его и Карину. Нет. Особенно плохо было на следующий день, когда Рем, проснувшись, все осознал и трезвонил мне буквально каждую минуту. На долю секунды в голове промелькнула мысль: он все понял и сожалеет, я смогу его простить. Но я силой за шкирку вытолкнула эту мысль за пределы своей головы. Я не поступлю так с собой.

Рем не переставал звонить мне несколько дней. В какой-то момент это стало привычным фоном. Телефон вибрировал, когда я забирала Лаки у Милы, когда переносила цветы с несолнечной стороны квартиры на свое место (мама успела похозяйничать), когда мылась в душе и работала. И я не чувствовала ничего. Кажется, я и вовсе перестала чувствовать. А потом я просто…

— Ты заблокировала его?

— Да.

— Наконец-то, — облегченно выдохнула Мила в одну из наших посиделок. — Давно пора.

Мы встречались с ней сейчас часто. Ничто не сближает двух подруг еще сильнее, как расставание одной из них с парнем, который так сильно раздражал вторую. Мила постоянно приносила мне какие-то вкусняшки, звала проветриться и просто сидела по вечерам у меня за бесконечными обсуждениями. Одним словом — была рядом, когда я так сильно в ней нуждалась.

— Я не буду тебе говорить, что я тебе говорила, что он мне не нравится, но… я тебе говорила, — выдала такую фразу Мила спустя два бокала вина, которое, к слову, пила только она.

Я уже пробовала забыться в вине этой весной, но это вообще не сработало. Во-первых, забыться я не могла в силу того, что не пьянею, а во-вторых, мне становилось еще хуже. Я чувствовала себя слабой, потому что так решать проблемы нельзя. И… вместо вина выбрала чипсы и мороженое. Но в этот раз я намерена выбрать себя. И я даже чему-то научилась в тот раз, потому что мне почти не больно.

— Знаешь, иногда мне кажется, что я единственная ничего не видела, Мила, — призналась я, откусывая кусочек горького шоколада.

Такого же горького, как и мое состояние. Честно, я сделаю вид, что ничего не было. Но мне нужна неделя «отгоревать».

— А вообще, — продолжила я. — Я даже рада, что это случилось именно сейчас. Так лучше.

— Так, — Мила подсобралась и деловито начала мне пояснять: — Во-первых, я тебе напоминаю о своих словах только потому, что я люблю оказываться правой. Во-вторых, это нормально, что так кажется. У тебя открываются глаза на многие его поступки. И в-третьих, ты права, хорошо, что случилось это все сейчас, когда вы не зашли дальше.

— Я думаю о том, что было бы, если бы его друзья рассказали мне о Карине.

Мила пригубила вино, посмаковала и только потом ответила:

— Ты не была готова это услышать, Лина, — она сделала паузу. — Ты думала, что лучше всех его знаешь. А Ви, Ли и Фокс… они друзья Рема, и они оказались между вами, не зная, кого защищать.

— Шлема не приплетай, Мил, — я предостерегающе выставила руку, а в глазах все потемнело от последних воспоминаний, связанных с ним. — Мне не понять ни его поступков, ни его слов. И уж я точно не думаю, что он защищал бы Рема.

— Ну … — Мила усмехнулась, а я уже знала, что она скажет: — Я же говорила, что между вами там что-то произойдет.

Я хочу зарядить в нее диванную подушку. Но сдерживаюсь, потому что не хочу отмывать диван от вина. Эх.

— «Что-то» — понятие весьма размытое, — развожу в воздухе руками и тянусь к еще одной дольке шоколада, но передумываю. – «Что-то» действительно случилось.

— Он объявится. Я уверена.

— Рем? — устало уточняю я. — Пока я не готова с ним разговаривать. Хочу жить свою жизнь, какую жила до появления моноколесников в моей жизни. И вообще… лучше расскажи мне о том парне из соседнего офиса, который регулярно приносит тебе кофе!

— А что рассказывать? Он слишком скучный, — поморщилась подруга. — один и тот же кофе каждый день, ни намека на бицепсы или пресс. Худой, высокий, в очках. Он даже издалека не похож на бэд боя. Даже если нарядить его в кожанку и ботинки. Но, в целом, он довольно милый.

— Знаешь, — задумчиво отозвалась я. — Может, он как раз тот самый. У бэд боев отвратительный характер. Рем же казался таким добрым красавчиком. Но теперь я знаю: в тихом омуте точно водятся черти. Да еще какие!

— И зовут их Карина!

Кажется, я рассмеялась впервые. В который раз убеждаюсь, что я душу отдам за то, чтобы Мила всегда была со мной. Она мой проводник в мир хорошего настроения.

Но я знала, что это случится. Знала, что нужно выбраться из своего кокона и поговорить с Ремом. Сделать вид, что ничего не было, не так-то просто, когда у тебя сотни пропущенных звонков. И пока он еще не начал караулить меня у подъезда. Потому что, если вдруг додумается до этого, то у него соберется целая толпа восьмидесятилетних поклонниц — моих добрых соседок. Они мне точно проходу не дадут, требуя простить такого милого и хорошего мальчика.

Одним июльским утром я не посмотрела в окно. Заторопилась с Лаки, который очень напористо просил меня вывести его на улицу. Да и была такая рань, к тому же воскресенье. Я вылетела на улицу за пушистым, даже не думая прикрыть рот, пока громко зевала.

— Капучино без сахара, — раздался голос сбоку, пока Лаки изучал фонарь, и я подпрыгнула.

И сердце внутри тоже сделало сальто.

Лаки испуганно гавкнул, а потом завилял хвостом и стал обнюхивать знакомого. Я же закрыла лицо руками и как можно равнодушнее спросила:

— Сколько ты собирался меня здесь ждать? Сейчас… — я посмотрела на часы. — чуть позднее семи. Или ты стоишь здесь всю ночь в ожидании меня, и я могу не надеяться, что кофе еще горячий?

Какая же я язва. И стерва.

— Принцесса, просто сделай глоток и узнаешь.

Протягиваю руку и настороженно беру стакан, едва касаясь его руки. Кофе обжигает и прикосновение тоже. Как он это делает? Может, он потомок древних магов или каких-то гадалок, а «Фокс» — дань прошлому и сокращение от «фокус»? Я пытаюсь сдержать улыбку, но не получается, и я прячу ее за стаканом.

— Что ты здесь делаешь, Шлем?

Я сложила руки на груди, переходя в наступление. Но кофе-то все же пила. А еще старалась не думать, что у меня на голове дулька из не очень свежих волос, на мне мятая футболка и старые треники, испачканные в краске окончательно и бесповоротно. Почему это стало так важно?

— Приехал оживить тебя с помощью кофе и взбодрить своим присутствием, — ответил он и подмигнул. — Чтобы ты хватку не теряла и попрактиковалась в колкостях.

Он предусмотрительно приехал на Шмеле, чтобы не шуметь мотоциклом. Нашел где-то чертов кофе утром в воскресенье. Ждал меня непонятно сколько. А еще он дико сексуален в этих рваных серых джинсах и чистой (удивительно!) белой футболке. Так, стоп. Дергаю головой, отгоняя последнюю мысль. Шлем? Сексуален? О нет.

— Тебя бы кто взбодрил, — хмыкнула я, заставляя себя отвести от него взгляд. – Тебе самому нужен кофе.

— Я пил. Остывший твой — становился моим, — пожал он плечами, словно это было и так очевидно.

Я прыснула, не выдержав.

— Ты чокнутый, — уже мягче говорю я. – Ты в курсе, что Зинаида Петровна с первого этажа может вызвать полицию, потому что ты тусуешься перед ее окном все утро? Она ранняя пташка.

— Тогда ты точно проснешься, — спокойно пожал он плечами и повернул голову в сторону Лаки.

Но он усмехнулся. Я видела. Точно. Пока он не смотрит, быстро провожу рукой по волосам в попытках сделать свой вид чуточку лучше. Уверена: безуспешно. Мой пес снова подбежал к Шлему и начал капать слюнями на асфальт от радости. Предатель! А ведь Шлем его даже не гладил ни разу.

— Ну вот, я жива, как видишь, не собираюсь прыгать… — я показала на свое окно, – со второго этажа. Все путем, Шлем. Можешь ехать домой. Спасибо за заботу.

На самом деле, я так много о чем хочу его спросить. Что такого он имел в виду, говоря, что любовь – это боль? Что значит его тату, и почему он пытался так помочь мне в тот день? Помнил ли он еще тот поцелуй? И почему он это сделал? Говорил ли он с Ремом? Внезапно закралась одна мысль…

— Рем подослал тебя? — я оборачиваюсь уже в дверях. — Честно.

Я заглядываю ему в глаза и очень хочу, чтобы это было не так. Впервые в жизни я хочу ошибаться.

— Чушь, — отмахивается он сразу, а сам уже запускает колесо. – Не думай, что мой мир вертится вокруг Рема, Принцесса. Я приеду послезавтра вечером в девять. Поедешь со мной. Покатаемся.

Я плохо соображаю.

— Я никуда с тобой не поеду, Шлем! — бросаю я ему вслед на автомате прежде, чем успеваю обдумать его предложение.

Но он уже запрыгнул на колесо и махнул рукой на прощанье.

Я же говорю, что не понимаю ни его поступков, ни его слов. Только дурацкая улыбка не сходит с лица уже полчаса, как я зашла домой. Я определенно и однозначно не хочу кататься с ним на мотоцикле. Я считаю, что должна вычеркнуть его из жизни так же, как и Рема, ведь именно начиная его появления в том парке, все пошло не так.

Эти два дня я работаю, стараясь не думать о встрече с ним. Громко включаю музыку в попытках найти ту самую, чтобы поймать поток. Я просматриваю наброски с поездки и хочу все выбросить. Останавливает меня только то, что набросков Рема там всего пара штук, а Шлем пригодится для иллюстраций. Я не хочу признаваться себе, что Мила была права и, хоть я и не планирую весить его постер над кроватью, но просмотр его набросков приносит мне удовольствие. И вовсе не потому, что он красив. Нет. Дело в том, что я талантлива и увидела на бумаге его именно так.

Автор книги отобрала несколько набросков для дальнейшей работы. И я беру планшет. Не люблю рисовать на планшете, потому что это совсем не те ощущения, как от бумаги или холста, но это большая часть моего дохода. А вот творчество для души – это когда повсюду раскиданы листы, на одежде и столе пятна краски, ты подтанцовываешь у мольберта, а рука размашисто летит по холсту, создавая авторский почерк. В цифровых картинах все иначе: мелкие детали и объекты, ты рисуешь сидя, а рука чуть заметно движется вдоль планшета. Для меня это скучно. Но, как говорится, в каждой работе есть рутина. Даже в творческой.

Я отключаю мозг, пока переношу Шлема на планшет. Добавляю цвета и детали самого персонажа из книги. И Шлем потихоньку перестает быть самим собой. В какой-то момент раздается звонок в дверь, и я обреченно вздыхаю, потому что не люблю, когда меня отвлекают.

— Мама, я же просила предупреждать о твоем визите, — устало говорю я, впуская маму.

Она только обидчиво поджимает губы и протягивает контейнер с теми самыми эклерами.

— Когда ты приехала, я увидела, что что-то не так, но ты не говоришь, что случилось…

— И ты пришла, чтобы увидеть своими глазами, да?

— Я беспокоюсь о тебе, Лина. И вообще, я все надеялась, может, застану у тебя Рому Ремова, а то вы так и не зашли ко мне сами.

Теперь поджимаю губы уже я. Мама не знает ничего, и я чувствую облегчение. А еще мама все так же считает, что заявиться ко мне домой в поисках мальчика, с которым я дружила в школе, — отличная идея. Потому что в ее глазах мы все еще дети. Я завариваю чай, надеясь, что, пока я это делаю, она переключится на что-то другое. Но мама все так же в ожидании ответа смотрит на меня.

— Даааа… — уклоняюсь я. — Рома очень занят своим бизнесом тут. Как-нибудь в другой раз.

— Жаль, — мама делает глоток. — Хороший он мальчик, Лина. Может, у вас что-то и получилось бы.

Вот сейчас стало больно. Как будто это я упустила его, а не наоборот.

— Мам, — огрызаюсь я. — Я не в детском саду, чтобы ты мне сватала «хороших мальчиков». Рома давно уже не мальчик. И тем более, не хороший.

— Лина! — мама прижимает руку к сердцу в удивлении. — Почему ты так говоришь?

— Не важно, мам, давай сменим тему.

— А кто этот парень, который приезжал рано утром к тебе? — мама выкладывает все свои козыри.

У нее есть уникальная способность: через невинные вопросы, которые вызывают у меня возмущение, она разведывает обстановку. Мне пора научиться отстаивать личные границы, но мне слишком интересно…

— Как ты узнала?

— Зинаида Петровна сегодня мне рассказала, — важно произнесла она, намекая на прочную дружбу со старушкой с первого этажа.

Кто бы сомневался! Везде у мамы свои шпионы.

— Парень Милы приезжал, чтобы передать мне часть вещей Лаки. Я забыла, — не краснея, соврала я.

Ну а что?

— Интересно… — она задумчиво погладила волосы. — А что за парень на набросках?

Я закатила глаза. Почему я чувствую, будто меня застукали за чем-то непристойным?

— А тебе не стыдно заглядывать в мой кабинет? — вопросом на вопрос ответила ей я.

— Ты же знаешь, мне всегда было интересно, что именно ты рисуешь. Я и к Саше любила приходить в мастерскую… И я так, одним глазком.

Что мне с ней делать? Понять и простить. Не могу я на нее долго злиться. Тем более это все ничего не значит.

— Мам, я работаю сейчас, и я тебя не ждала. Ты уж извини, у меня идет творческий процесс, ты ведь знаешь, что папа тоже не любил, когда его отвлекают, да? Давай поговорим в другой раз, я зайду к тебе как-нибудь… на неделе, — и с нажимом добавляю. — И предварительно позвоню.

Мама поняла намек. Быстро допила чай и ушла. Эклеры так и остались лежать нетронутыми на столе. Родители – это родители. Так сложно найти баланс между тем, как отстоять свои границы и тем, как не обидеть дорогого человека. Пока у меня это плохо получается. Как и многое другое.

Я так резко отреагировала на упоминание Рема мамой, что теперь чувствую вину. А еще я чувствую вину за то, что я должна злиться на Шлема за все, что он сделал и не сделал, но не могу. Может, мне кажется, но в нем что-то меняется, и он стал чуточку добрее ко мне? Или это его коварный план. В любом случае, похоже, мне все же придется поехать с ним, чтобы узнать. Тем более, что моего ответа он даже не собирался дожидаться.