Глава 29. Страсть и холод
— Ты что, совсем не переживаешь? — не унимается Мила, переминаясь с ноги на ногу перед кабинетом.
— Переживаю немного. Но я уверена в своей работе, она мне нравится, — объясняю я ей свою позицию. — И вообще, если нам так важно чужое мнение, то точно не следовало соваться в творческую профессию, Мила.
— Черт, ты права, — Мила нервно теребит сережку. — Но мне бы твою уверенность!
Что мы знаем о гениальных писателях и художниках? Почти все они не были признаны таковыми при жизни. Кажется, этого достаточно. Я не претендую на исключительность, но все же знаю, что цена моего проекта слишком высока. И не потому, что туда вложено много сил и времени, потому что я вложила туда свою половину своей души точно.
И все же живот стягивается в тугой узел как обычно, а я немного мусолю свою картину, бережно завернутую в пергамент. Мнение комиссии никак не повлияет на мое, но выставлять напоказ Фокса все равно слишком волнительно.
Однокурсники группами входят и выходят. Слишком быстро. Большая часть из них явно разочарованы оценками.
Мила подпрыгивает все сильнее:
— Кто вообще придумал ставить оценки за творчество, ну серьезно? Это же субъективизм, чистой воды!
— Абсолютно согласна, — вторю ей я, разглядывая лица других ребят.
Честно говоря, хочется взглянуть хотя бы глазком на другие работы, но никто явно не настроен на общение.
Наконец мы с Милой дожидаемся своей очереди и входим в аудиторию, а затем занимаем места позади членов комиссии, шумно распаковывая свои шедевры.
— Крылова Лина, — произнесла та самая, ненавистная Миле, Васильчук.
Мила коротко кивнула мне в знак поддержки и скрестила пальцы. Я вышла к комиссии и передала им папку с набросками. Прямо перед большим длинным столом, где они заседали, стоял мольберт, куда я аккуратно поставила свою работу. Позади меня раздавался шорох бумаги и перешептывание:
— Это что такое? Кто-нибудь знает?
Члены комиссии, практически все известные мне по тем или иным дисциплинам, переглядывались и недоуменно разглядывали наброски.
— Лина, вам слово для краткого представления своего летнего проекта.
Я сделала глубокий вдох и начала:
— Я дала своему проекту название – «Моноколесная жизнь. Страсть и холод». Это футуристичная штука – моноколесо — сейчас набирает популярность. Этим летом не посчастливилось познакомиться с несколькими райдерами, побывать на соревнованиях и даже научиться кататься самой.
Пока я говорю, вижу, как Завьялов откидывается на спинку стула, чуть прищурившись, а Васильчук задумчиво постукивает карандашом по краю стола — как будто решает, не слишком ли это смело или странно для студентки Художественной Академии. А я продолжаю:
— Что ты чувствуешь, когда едешь на колесе? Ты чувствуешь желание жить, скорость и риск. И это есть страсть. Но также ты чувствуешь, что твой огонь внутри сдерживает встречный ветер и холодный разум, который позволяет держать баланс. Страсть и холод – баланс не только на моноколесе, но и в жизни.
Убираю белую ткань и представляю свою работу:
— «Фокс».
Я не смотрю на комиссию, я смотрю на Фокса на холсте. Он улыбается искренне и смотрит куда-то вдаль, в тот момент он рассказывал мне об отце. Его глаза полны счастливых воспоминаний, на нем нет маски сарказма. Он настоящий. Фокс сидит на поваленном дереве, вокруг него высокая трава и ветви деревьев. Сильный ветер треплет его волосы, но ему все равно. Рядом с ним стоит Шмель, на котором небрежно лежат перчатки и экипировка, рядом шлем. На холсте только два цвета: синий и красный. Холод и страсть. И это точно про него. Я тоже улыбаюсь тому, что вижу перед собой. И наконец-то разрешаю своим чувствам к нему просто быть.
— Почему же вы не изобразили этого парня на соревнованиях? Он не спортсмен? Так было бы интереснее, – недоуменно комментирует кто-то из комиссии.
Я уверенно отвечаю, гордо подняв голову:
— Он лучший. Фокс всегда в движении, а застать его в покое — действительно редкость и невероятная удача. Поэтому я и выбрала этот момент.
— Как вы сказали? Фокс? Это какое-то дурацкое прозвище? – недоумевает Васильчук.
Но Завьялов решил сгладить этот допрос, метнув на коллегу неодобрительный взгляд:
— Лина, мы не особо разбираемся в теме… Поясните нам, будьте добры.
Я еще раз быстро смотрю на картину, а потом усмехаюсь:
— Поверьте, я тоже думала, что это «какое-то дурацкое прозвище». И только лишь много недель спустя я наконец узнала, что нет. Это его имя.
Через десять минут после меня в коридор вылетает Мила.
— Ну что? – накидываюсь я на нее. – Что Васильчук?
Мила светится:
— Сказали, что я могу лучше, но им слишком зашли наброски из офиса. Хотя, казалось бы… Красота в простоте. Короче, пятерка.
— Ура! – запищала я, а Мила радостно подхватила меня.
— Идем отмечать наши прекрасные долгожданные пятюни!
— Черт, — спохватилась я, понимая, что завтра-то будний день и пары никто не отменял. – Давай лучше у меня вечером? Приноси, что хочешь, а я возьму нам твое любимое вино.
Мила несколько мгновений колебалась, но начинать год с пропусков пар точно не хотелось, так что она кивнула:
— Тогда ночуем у тебя.
Нести свое сокровище до Академии и обратно было бы тем еще испытанием. Пришлось оба раза вызывать такси. Когда я наконец подняла холст домой и шумно выдохнула, закрыв дверь, в нее постучали. Я подумала, что забыла что-то в такси и слишком быстро открыла дверь. На пороге стоял молодой парень с какой-то коробкой. Он удивился моей скорости и только растерянно произнес:
— Это вам.
Я часто заморгала, переводя взгляд с коробки на него и обратно.
— Я ничего не заказывала, — неуверенно ответила я, рассуждая, могла ли Мила заказать что-то на мой адрес. — От кого это?
— Сказали, что вы поймете, когда откроете, — устало пожал плечами курьер.
Видно, ему не очень нравилось торчать тут со мной. И я пытаюсь пошутить:
— Звучит как начало фильма ужасов про какого-то маньяка.
Но он только качает головой и вздыхает:
— Он знал, что вы ответите что-то в этом духе, — и протянул мне записку. — Вот на этот случай.
Я взяла небольшой листок бумаги, сложенный вдвое. Сверху написано: «Принцесса, не ломайся». Выдыхаю, не в силах сдержать улыбку, забираю посылку и отпускаю курьера домой. Несколько минут просто смотрю на нее, а потом набираю сообщение подруге.
Открываю я ее только в присутствии Милы, чтобы не совершать опрометчивых поступков. Она — мой голос разума. Однако очень уж нетерпеливый голос:
— Давай уже открывай, Лина!
— Давай прочитаем записку сначала?
— Записка идет к посылке, — раздраженно объясняет мне подруга. — Открываешь посылку, а потом читаешь записку. Ну же, иначе я сама это сделаю!
— Ладно, ладно, — смеюсь я, но смех больше походит на нервный.
Мы не виделись почти полтора месяца. И это первое наше касание с той ночи. Конечно, я волнуюсь. Открываю коробку, там лежит много какой-то защитной пупырки, а потом я резко замечаю розовый бант. Перевожу удивленный взгляд на Милу, а сама тяну за бант.
— Господи, это шлем! — Мила последний раз с таким восторгом отзывалась о булочках с корицей из пекарни при Академии полгода назад.
Видимо, булочки свергнуты с пьедестала. Кручу в руках черный, монолитный мотоциклетный шлем. Стильный, сексуальный, блестящий.
— Примерь! — решительно агитирует Мила.
Я надеваю шлем прямо с бантом и подхожу к зеркалу. Закрываю визор. Мне кажется, что я даже чувствую его запах и его присутствие рядом. Я вспоминаю нашу последнюю поездку на мотоцикле, и тело покрывается мурашками. Пора бы уже привыкнуть к такой реакции.
— А тебе идет, детка! Такой крутой я тебя еще не видела, ну а этот бант… — она делает паузу, подбирая слова. — Делает ему честь!
Внутри почему-то неприятно колет при мысли, что не мне одной он дарил такие подарки. И с этим розовым отвратительным бантом. Нет, правда, отвратительным. Но от своего безвкусия он становится очень даже милым. И все же…
— Записка! — направляет меня вновь Мила, вырывая из размышлений.
Прямо так в шлеме, я зачитываю корявый почерк Фокса: «У каждой Принцессы должен быть свой Шлем». Тату на запястье словно пронзает током. Вопросительно смотрю на Милу.
— Ну все же понятно!
— Что именно? — я смотрю на себя в зеркало еще раз. — Он узнал, что я катаю с ребятами, решил подарить мне шлем, чтобы я не убилась.
Что-то во мне хочет кричать от радости и внимания Фокса, но вместе с этим внутри столько сомнений и страхов, что я все не так поняла. В очередной раз.
— А убью тебя я, если ты не включишь мозги, Лина! — Мила выхватывает у меня записку и пробегает глазами. — «Шлем» с большой буквы, так же, как и «Принцесса». Фраза с подтекстом.
— Ну не знаю, — все еще ломаюсь я, нервно кусая губы. — Хотел бы увидеться, написал или приехал бы, как тогда. И у него такой почерк, что, может, это все же маленькая «ш». Больше похоже на красивый жест и все.
Мила сильно бьет меня в плечо и пародирует:
— Больше похоже на… первый шаг! Которого ты так долго ждала, между прочим.
— И состарилась, пока ждала, — язвлю я, но внутри растекается приятное тепло.
А что, если Мила права?
— Тебе не угодишь, Принцесса, — Мила плюхается на диван, Лаки запрыгивает к ней, и оба довольно смотрят на меня.
— Посмотри на его тату при встрече, Лина. На запястье. Уверена, он к тебе неровно дышит.
Я протестую:
— Ты же говорила совершенно обратное! Что он плохой парень и все такое.
— Да, — соглашается Мила. — Он плохой и еще, похоже, плохо предсказуемый парень.
Подруга явно снова переобулась, но меня это забавляет. Вечер проходит легко и с приятным шлейфом от подарка. Мила, изрядно выпив, притащила из моего кабинета портрет Фокса и поставила перед диваном.
— Все-таки чертовски хороший портрет! Видел бы его сам Фокс! — язык у подруги явно уже заплетается. — Давай повесим его тут? Сейчас.
Мила решительно открывает стеллаж в поисках гвоздя и молотка.
— Ты с ума сошла? — я складываю руки на груди в протесте. — Не я хотела повесить его плакат у себя в спальне. Хочешь — забирай.
— Неееееееет, — протягивает Мила, делая еще один глоток вина. — Я никогда не покушаюсь на чужое. Тем более, это твоя итоговая работа. Оставь себе или подари Фоксу. А я повешу своего парнишу с однотипным кофе.
— Все-таки ты его нарисовала, да? — довольно подкалываю ее я. — А мне ничего не сказала, чертовка! Ну, в следующую встречу вешаем его портрет у тебя в спальне!
Ночью я раздумываю над ее словами. Оставить себе портрет Фокса – равносильно бесконечной пытке. Я не смогу убрать его к старым работам, а значит, буду постоянно на него смотреть. И станет еще хуже. Подарить Фоксу? Идея неплоха, если учесть, что мне точно следует как-то выразить благодарность за шлем. Да и набросок мой у него висел тогда, может, и пристроит куда-то… Например, повесит над кроватью, чтобы перед сном отвешивать самому себе комплименты.
Если он думает, что я должна сделать следующий шаг, то я ему подыграю. Потому что мне тоже этого хочется.