Глава 30. Рокси-Фокси

Таксист уже изрядно нервничает, потому что я заставляю его петлять по кварталу в поисках того самого дома. Час назад закончились занятия, а я уже на другом конце города с упакованной картиной, которую бережно прижимаю к себе всю дорогу. Вечереет, а из-за тонированных окон машины кажется, что уже и вовсе ночь. Надеюсь, что Фокс дома.

Наконец я нахожу дом из воспоминаний. Затаиваю дыхание, когда такси останавливается напротив гаража, но ворота закрыты. Даю водителю чаевые и благодарю за терпение. Такси уезжает, а я все стою на тротуаре в нерешительности. Я так торопилась, берегла каждую секунду, чтобы вот так сейчас стоять и не решаться постучать?.. Но я чувствую, что это в некотором роде важный шаг – прийти к нему, несмотря на наши обещания. Но я никогда не была пай-девочкой. И все же — медлю и гипнотизирую калитку.

— Вам помочь? — раздается женский голос из-за ограды, и я подпрыгиваю.

— Здравствуйте, — я продолжаю смущенно топтаться. — Фокс дома?

Господи, нам что по десять лет, и я пришла позвать его поиграть во дворе? Я спрашиваю у незнакомки это, и боюсь того, как нелепо звучит.

— Нет, к сожалению, — она открывает калитку и кивает на картину в моих руках. — А вы привезли какую-то посылку для него?

— Вроде того, — я не знаю, что ответить. — Это подарок.

Женщина с любопытством изучает меня и упаковку. На вид ей около пятидесяти, она худая и невысокая, волосы темные и кудрявые, как у Фокса, кое-где на висках проступает седина. Я вообще-то не могу утверждать, что хорошо разбираюсь в людях, учитывая все мои ошибки, но, мне кажется, что она довольно милая и добрая.

— Я — Лина, — представляюсь я, а потом пытаюсь объяснить свое вторжение. — Знакомая Фокса. Мы вместе катаемся на моноколесах.

Она понимающе кивает и протягивает руку:

— Валентина, его мама. Приятно познакомиться!

Я вижу, как морщинки собираются в уголках ее глаз, когда она улыбается. Как у Фокса. Только морщинок этих явно больше, чем полагается ей по возрасту.

— Заходите, поставите, куда нужно.

И я впервые захожу в их дом. Внешне он таким не казался, что внутри он очень просторный и какой-то… пустой. Нет ничего лишнего. На стенах висят какие-то картины из алмазной мозаики и детские рисунки. Интересно, какой из них рисовал Фокс? На кухне явно готовится обед, и я чувствую аромат плова. Валентина предлагает мне чай, но я всегда в незнакомой обстановке отказываюсь. Она бросает быстрый взгляд на упаковку, но ничего не говорит.

— Хотите посмотреть? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— А можно? Если это что-то слишком личное, то не нужно, конечно… — кажется, она не знает, куда деть руки: то теребит фартук, то поправляет волосы, но ей очень интересно.

— Думаю, Фокс будет не против, — уверенно говорю я и аккуратно разворачиваю картину.

Лицо его мамы озаряется радостью и гордостью, кажется, она даже растрогана. Она несколько секунд смотрит на портрет сына и рукой чуть прикрывает губы от изумления.

— Это вы нарисовали? — переводит она взгляд на меня.

— Да.

Я коротко рассказываю об Академии, об отце-художнике и о том, что это лето фактически провела в компании Фокса и его команды. И о том, что ее сын вдохновил меня на целую серию таких набросков, сам того не зная. Она одобрительно кивает, словно это само собой разумеющееся.

— А о чем Фокс думал в тот момент, когда вы его рисовали? Вы знаете? — она аккуратно касается его лица на холсте.

Я вижу в глазах боль и ощущение недосказанности. Между ними что-то не так, но мама его очень любит, это читается во всем: взгляде, словах, том, как она произносит его имя. На мгновение я удивляюсь тому, что она тоже зовет его «Фокс» — по фамилии, хотя при рождении дала ему совсем другое имя. Но это же упорный и целеустремленный Фокс, чему тут удивляться. А мама явно готова на все ради него. Губы поджимаются, а я раздумываю, сказать ли ей правду. Наверное, ей будет приятно.

— Об отце, — говорю я и смотрю за реакцией.

Она резко втягивает воздух, а губы начинают дрожать. Ее боль еще не утихла, как и боль Фокса. Я продолжаю:

— Он немного рассказывал мне о нем. Кажется, отец был для него большой опорой и примером.

— Да. Он был всем. И не только для него, — в голосе Валентины слышится бесконечная любовь и тоска.

Мне отчаянно хочется в этот момент познакомить ее со своей мамой. Почему-то кажется, что у них много общего.

— Мам, ты снова о папе? — девчачий голос за моей спиной прерывает нас. — Сейчас отпугнешь гостью своими слезами. Давай прекращай это дело.

Я оборачиваюсь. Передо мной маленькая худенькая девушка лет пятнадцати с русыми кудрявыми волосами и глубокими карими глазами. Так похожа на своего брата не только внешне, но и повадками. Она с интересом изучает меня, склонив голову набок, а в глазах тоже пляшут искорки. А еще я вдруг перестаю дышать, рассматривая ее в ответ, потому что за ее харизмой не сразу замечаю, что сидит она в инвалидной коляске. И я вдруг теряюсь: совсем не знаю, как вести себя, я был не готова к такому. Но думаю, что я бы не хотела, чтобы ко не относились как к калеке в такой ситуации. Но у меня не такая ситуация. Поэтому я как можно быстрее выхожу из ступора и представляюсь.

— О, ты девушка с его аватарки! – восклицает она.

Я на миг расплываюсь в улыбке, но одергиваю себя: «Фокс просто забыл поменять аватарку»

– А я Роксана. Младшая сестра этой занозы в заднице, — продолжает девушка.

— Рокси-Фокси, — шепчу я против воли, когда паззл в голове складывается.

Так вот что имел в виду тогда Фокс, когда сказал, что часто нужен дома. А еще он говорил, что я хожу по очень тонкому льду. Видимо, Роксане нужна помощь и лечение. Хотя я думаю, она никогда не признает это сама. Валентина тем временем бросает укоризненные взгляды в сторону дочери, которая называет единственного мужчину в семье — занозой в заднице. Кажется, мы с сестренкой Фокса могли бы подружиться. Но Роксана никак не реагирует на маму, только удивленно прищуривается:

— Откуда ты знаешь? — с вызовом спрашивает она. — Что он меня так называет?

— Так тебя называла Ви однажды при мне. Я не знала тогда, что у Фокса есть сестра, и подумала, что это прозвище его девушки.

— Тогда ты точно посвященная, — начинает она вдруг заливисто смеяться и делает вид, что вытирает слезы от смеха. — Да эта кучка фанатиков не может без прозвищ! Ви, Ли, Рем, Фокс. Еще и меня туда втянули против воли. Это вообще все Ви придумала. Но я не часть их компашки, хотя тоже гоняю на колесах. Но у меня их целых четыре.

Улыбка тоже не сходит с моего лица, и я стараюсь не думать о том, что произошло с этой девочкой, и о том, каких усилий стоило ей сохранить стойкость и чувство юмора.

— А какое прозвище они дали тебе? — не унимается Роксана.

— Целых два, — морщусь я, а потом заговорщически понижаю голос. – Ви прозвала меня «Пинтерест», но, к счастью, все же чаще зовет по имени. А Шлем… в смысле Фокс, до сих пор называет «Принцессой».

— А тебе идут оба, — комментирует Роксана. — Ты и, правда, как Принцесса из сказки. А что ты сказала… «Шлем»?

Я прикусываю губу, потому что давно уже зову Фокса «Фоксом», но как-то ведь выскочило. Я честно отвечаю ей:

— Ну а это мое прозвище для Фокса. Он отказывался долгое время говорить свое имя, поэтому я с радостью дала ему понятное мне прозвище еще в нашу первую встречу.

Роксана прыскает.

— А ты не нравишься, Лина.

— Взаимно, Роксана.

И только в этот момент она замечает портрет Фокса, спрятанный за диваном. Она подъезжает поближе, долго вглядывается в него, а потом говорит маме:

— Мам, Лина останется на ужин. А мы пока найдем местечко еще одному наглому братцу, который хотя бы молчит.

Валентина активно кивает, одобряя затею, и уходит на кухню. Мне остается только молча согласиться. Я беру портрет и следую за Роксаной. Она довольно ловко управляется с коляской. Дом оборудован пандусами, а на улице выложены дорожки из плитки, чтобы она могла легко перемещаться. Большая часть придомовой территории – еще зеленый газон, частично уже укрытый осенней листвой. Мы движемся в сторону гаража в неловком молчании. Но Роксана прерывает его, не оборачиваясь:

— Я давно на коляске, Лина. И не люблю, когда меня жалеют.

Чувствую, как щеки вспыхивают. Я хочу сказать, что я не жалею ее, но это не совсем так. Слова застревают в горле.

— Попробуй выкинуть из головы коляску и увидеть во мне обычного человека, — добавляет Роксана, пока внутренние ворота гаража открываются.

— Тогда я скажу, что думаю, а потом последую твоему совету, — уверенно произношу я, и она разворачивается ко мне.

Взгляд больше не смеется, она серьезно смотрит на меня, готовая в любой натянуть броню, если я скажу что-то не так. Она точно может постоять за себя, но мне незачем ее обижать.

— Я не жалею тебя, я вижу, что ты сильная, Роксана. Но мне жаль, что с тобой случилось что-то плохое. И очень грустно от того, что след этого ужасного события будет всегда с тобой. Не важно, увижу ли я тебя отдельно от коляски, на самом деле, важно, сделаешь ли это ты сама.

Небольшая пауза. Роксана думает о моих словах, а потом хмыкает:

— Если братец с мамой перестанут меня опекать каждую минуту, мне будет сильно проще это сделать.

— Кажется, словно ты не Фокса описываешь. Мне сложно поверить в то, что он способен опекать, он ведь постоянно занят. Когда он только успевает?

— Физически он всегда занят, это да, — поясняет Роксана, глядя сквозь меня. — Но в доме постоянно кипит работа по обустройству этой чертовой доступной среды. А еще он почти все деньги спускает на мое лечение.

Я чувствую, как к горлу подступает ком. С каждым днем причины ненавидеть этого наглеца растворяются на глазах.

— Ну те, которые не тратит на свой байк или дурацкое колесо, — отшучивается Роксана, заметив мой взгляд, а потом уже весело добавляет: — Ну те копейки, которые остаются.

И мы обе неловко смеемся, подводя негласную черту этому разговору. Слишком близко. Слишком интимно. Я пришла не за этим. Хотя я и рада познакомиться с его семьей, но все это без его ведома. И я не уверена, что он был бы рад, учитывая последний наш разговор здесь.

Роксана приглашает меня жестом в тот бокс, где красуется тот самый Додж Челленджер.

— Как тебе тачка? – спрашивает она, проводя рукой по машине.

И я жмурюсь, потому что, думаю, что Фокс был бы не в восторге, найдя там отпечатки. Уж больно чистой и девственной выглядит эта машина.

— Красивая. Как новая, — произношу я. — Но я почему-то думала, он уже отдал ее хозяину.

Роксана замирает и разворачивается ко мне:

— Хозяину? – казалось, она не заметила, что между строк я упомянула, что была здесь.

— Да… — припоминаю я подробности того разговора. — Фокс сказал, что она после аварии, и хозяин хочет, чтобы все было сделано, как надо. Поэтому не торопит его с работой.

— Ага, — хмыкает Роксана, переводя взгляд на Додж. — Как же. Она стоит здесь уже пять лет.

Я непонимающе смотрю на нее и качаю головой, ожидая разъяснений.

— Это папина тачка. На которой он разбился, а я… — ее голос чуть срывается, — стала такой.

По коже пробегает холод, внутри все леденеет от этой жуткой правды. Правды, которой Фокс со мной не планировал делиться.

— Фокс никак не может отпустить ее. Но он почти ее доделал, насколько я знаю, — Роксана кажется такой взрослой, будто она вовсе и не подросток. — Так что хозяин — это он сам. Но вот только он в машину больше никогда не сядет. Не может себе простить, что в отличие от меня отделался только шрамом на лице.

Между нами повисает тишина: густая, вязкая, как осенний туман. Воздух в гараже пахнет маслом и железом — слишком реально, слишком тяжело для разговора о прошлом. Грудь сжимается, мешая выдохнуть. Так много вопросов просятся наружу, и я еле сдерживаюсь, что не начать засыпать бедную девушку ими. Еле выдавливаю только тот, что кажется самым безобидным:

— Почему ты делишься этим со мной?

Это кажется неправильным, я им никто. А таким не делятся с «никем».

— Потому что я давно это отпустила в отличие от Фокса. Мне было девять. Я уже почти не помню своей жизни до аварии. Так что моя реальность — такая. И я ее принимаю.

— Но я так поняла, Фокс не теряет надежды, если оплачивает лечение? — спрашиваю я, не понимая, почему Роксана перестала верить в лучшее. — Шансы же есть, да?

— Лина, — голос ее чрезвычайно спокоен. — Я не могу ходить, а не видеть. Мне пятнадцать, но я в состоянии понять по врачам, которые старательно прячут от меня глаза, и по слезам мамы, которые все еще реками текут из ее глаз, что все это бесполезно. Я это чувствую.

— Ты ему говорила, что знаешь? — шепчу я, заглядывая ей прямо в глаза.

— Он придумал себе искупление греха, которого не было. Если ему от этого легче, что я могу сделать? Я только принимаю его помощь, как могу.

Она отводит взгляд, сжимая подлокотники и отворачивается. А я быстро смахиваю подступившие слезы, чтобы она не заметила. Резко перед глазами всплывает его тату: «All ways». Он сделает все возможное, чтобы поставить ее на ноги. Сделает все возможное, чтобы обеспечить сестре и маме достойную жизнь. Всегда. Используя все возможности.

Спустя минуту Роксана решительно показывает на пустое место напротив ворот:

— Здесь отлично будет смотреться его высокомерная рожа. Тут как раз обычно Шмель стоит, устроим ему уголок самолюбования! – глаза снова искрятся весельем, от грусти не осталось и следа.

Я понимающе улыбаюсь. Хотя, справедливости ради, могу сказать, что я не вижу здесь медалей и кубков, которых у него очень много. Мы находим каким-то чудом гвоздь и молоток, и я водружаю картину наверх.

— Идеально, — Роксана довольно потирает ладони.

— Только не говори, что ты таким образом хотела ему отомстить за шуточку трехлетней давности! Если он напишет мне гневное письмо, я обвиню во всем тебя.

Лицо Роксаны снова становится серьезным:

— Смешно, — комментирует она. — Он — та еще заноза. Но я безумно его люблю. И она, — она показывает на картину, – ему точно понравится, когда он вернется. Так что нет, это не месть.

— Спасибо. А где он, кстати? — набираюсь смелости я.

— А ты не знаешь? — удивленно смотрит она на меня.

Я только качаю головой.

— Уехал в Питер для сделки с Ремом. Ломался, ломался, как девчонка, а потом почему-то передумал и согласился. Не знаю, что уж он ему предложил в итоге…

Я закашливаюсь. В голове звенит. Это были не просто додумки Ви, это оказалось правдой. В голове эхом проносятся его слова: «Я не продаюсь, забыла?». Я чувствую, как живот опять скручивается от волнения и негодования, чувствую, что могу сболтнуть лишнего, поэтому отказываюсь от ужина и вежливо, но быстро прощаюсь с Валентиной. В мыслях вертятся какие-то обрывки фраз, закрадываются подозрения.

— Ты к нам еще придешь? — с надеждой спрашивает Роксана, провожая меня.

Я оборачиваюсь.

— Не думаю, но мне бы хотелось, — я честна с ней и на прощанье говорю: — Пожалуйста, скажи Фоксу, что ты знаешь, что лечение не поможет, как можно быстрее. От этого точно никому не станет хуже, но вдруг это что-то изменит.

Она колеблется, но кивает.

Дорога обратно бесконечна. В голове циклично шумит. Рем. Сделка. Питер. Фокс, который «не продаётся». Фокс, который продался и уехал.

Что заставило его так поступить? Или кто? Рем? Я не хочу в это верить. Хотя, как показывает жизнь, я плохо разбираюсь в людях…