Глава 32

Николас

— О, мальчишки, привет. Алкозельцер, или пельмени? — обнимает нас Даша, как только мы выходим из автомобиля.

— Всё так плохо? — интересуется Яр, обнимая в ответ.

— Нуууу. Опухшие, серо-зелёные, благоухающие, — морщится на последнем слове.

— Пельмени им сделай. Мёртвого поднимут, — жмёт руки Макс и кивает на вход.

Через двадцать минут перед нами стоят тарелки с, плавающими в бульоне, пельменями и жирная сметана. Немного не привычна для меня русская экзотика, глядя на которую подкатывает тошнота, но Яр с таким удовольствием кладёт две ложки сметаны и щурится от удовольствия, забросив в рот пельмень, что у меня в желудке начинает посасывать.

— Не робей, Ник, — вдыхает пар от своей тарелки Макс. — У Дашки потрясающие пельмешки. Лечат всё, даже потенцию.

— Положи-ка мне, волшебница, своё чудодейственное лекарство, — заходит на кухню Ларри, обнимая супругу.

— Проблемы с алкоголем, или потенцией? — ржёт Макс.

— Валерьянки ему накапайте, или пустырника, — закатывает к потолку глаза Даяна. — Совсем забыла, что значит высыпаться. Как с командировки вернулся, так словно с цепи сорвался.

— Тебя там озверином кормили, или виагру пачками подсыпали, — не сдерживается Даша, доставая тарелку и наполняя её с горкой.

— Я неделю замороженные полуфабрикаты жрал, — давится слюнями Лар. — Прилетел, а здесь снова они, только этикетка поменялась.

— Ну прости, — развела руками Дая. — У меня проверки. Сил и времени на готовку не хватает.

— А Ильназ зачем отпустила, птичка? У неё такой плов… ммм… Пальчики оближешь, — мечтательно затягивает Ларри.

— У неё внучка родилась, она попросила отпуск, — спокойно объясняет Даяна, но в глазах начинают появляться искры.

От своих тарелок отвлекаются все и наблюдают за разворачивающимся скандалом. Ларри охренительно умный мужик, но рядом с женой становиться дурак-дураком. Почувствовал, что воздух начинать трещать, так останавливайся и лебези, виляй хвостом, а он, словно заряжается от этих искр. Его, прям, прёт.

— Отпуск, это когда две недели, а ты её на два месяца отпустила, — жжёт Лар, продолжая уминать Дарьины пельмени. А они у неё, действительно, волшебные. Кровь бежит, внутри всё нагревается. Кайф.

— Ах ты, упырь американский! — возмущается Дая, выхватывая у Дарьи полотенце. — Когда бедная женщина два года не вылезала из кухни и вёдрами готовила твой любимый плов, ты от лести аж растекался по плитке, а стоило ей к дочери поехать помочь, ты на говно прёшь!

Её крик перемежается взмахом полотенца и беготнёй вокруг стола за Ларри, доедающим на ходу пельмени и облизывающим ложку.

— Даш. Пельмени супер. Как всегда. Макс. За детьми одним глазом присмотри, — подхватывает рассвирепевшую жену Лар и забрасывает её на плечо. — А мы мириться.

— Красавец, — давится смехом Дарья. — И поел, и детей пристроил, и не только детей… пристроил.

— Предлагаю наших тоже на сегодня пристроить, — шепчет Макс, обнимая Дашу и зарываясь ей в волосы. — Сходим в кино на последний ряд в подвале, наворуем у тёщи клубнику из теплицы, затаримся сливками…

Вроде, говорит тихо, совсем не слышно, но его урчащий голос вливается в уши, заставляя краснеть от неловкой ситуации. Мои родители никогда не проявляют живых эмоций на людях. Мне кажется, что они и в спальне ложатся на разные стороны кровати, укрываются каждый своим одеялом, поворачиваются к друг дружке спиной и засыпают, если ни ещё хуже — отдельные спальни и чопорная холодность на публике.

Со своей толстокожестью они вряд ли поймут мои чувства к Альке и примут наш тройственный союз. Сомневаюсь, что Орловы старшие встретят нас с распростёртыми объятиями, узнай они о том, чем мы занимаемся с их дочерью.

— Яр, Ник, приехали газон покосить? — влетает на кухню вечный двигатель — Вера Павловна. При этом Макс со стоном хватается за поясницу, сгибается в коленях и наклоняется вперёд. — Максим. Я уже заметила, как ты трёшься о Дашу. Можешь не корчить из себя тяжело больного.

— А Алька где? — между перепалкой вставляет Яр.

— Клумбы пропалывает, пока кто-то бездарно изображает смещение позвонков, — указывает направление баба Вера.

— Тогда мы косить, — поднимается Яр. — Пошли, бро. Выдам тебе перчатки и инструмент.

Мелкую занозу видим сразу. Сидит себе на корточках, щиплет травку, греет лицо на солнышке. Думает, если пересидит под крылышком родителей, то избежит наказание. Глупая. Беги, не беги, а жопа всё равно пострадает.

— Здравствуй, малышка, — подкрадываюсь к ней, с удовольствием замечая, как она слегка дёрнулась. — Решила, что самая хитрая? Заставила нас с ума сходить, и вместо того, чтобы потом лечить наши пострадавшие нервы, вильнула попой и сбежала.

— Да ладно, Ник, — миленько улыбается, хлопая ресницами. — Подумаешь, немного покаталась. Я же не из окна выпрыгнула.

— Лучше бы из окна первого, на крайняк второго этажа, чем вытворять такую херню, — рычит Яр, подойдя сзади. — С ума сошла! А если бы свалилась в этой мясорубке?! Если бы в поворот не вошла?! Если бы колесом голову без шлема снесло, когда ты под байком ещё одной дуры пролетала?!

— Дуры?! — вскакивает Аля, опасно размахивая грабелькой и тяпочкой. — Все вы, мужики, одинаковые! Всё Я… Я… Головки от стручка! А я, точно дура! Договариваюсь тут для них по ночным гонкам, записываю на ближайшую через неделю, уговариваю то одного, то другого. Думаете, легко за неделю впихнуть сразу двух участников? Да мне пришлось на Федьку давить, чтобы он вписался! Да я ему пообещала бабкиных чудо-помидоров ведро, а теперь за них на коленях ползаю и ногти порчу! Эгоисты!

Малышка кричит, срывается на визг, наступает то на меня, то на Яра, чувствительно тычет своими инструментами в грудь, а я зависаю на её губах, которые хочется засосать, на глазах, в которых разрастается темнота от злости, на вздёрнутом носике, покрытом прикольными веснушками. И сердце бьется так спокойно, словно ему поют колыбельную. И в груди так тепло, как от Дашиных пельменей.