Глава 17

Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я считал. В первые дни, считал каждую минуту, пытаясь заполнить их чем-то полезным. Учебой, работой, чем угодно.

Сижу в аудитории, смотрю, как профессор Михайлов листает мою курсовую. Его очки сползли на кончик носа, седые брови нахмурены. Тишина давит на уши.

– Серебренников, – наконец произносит он, откладывая папку. – Блестящая работа.

– Спасибо.

– Нет, вы не поняли, – он снимает очки, протирает их платком. – За много лет преподавания я видел, может, три работы такого уровня. Ваш анализ инвестиционных стратегий в условиях нестабильного рынка – это… это почти профессиональный уровень.

Киваю. Не улыбаюсь. Разучился.

– Вам стоит подумать об аспирантуре, – продолжает Михайлов. – Или о работе в аналитическом отделе крупной компании. С такими способностями…

– Я подумаю.

Забираю папку, выхожу из аудитории. Коридор пустой, большинство студентов уже разъехались на каникулы. Сессия почти закрыта. Остался один экзамен, и я свободен.

Свободен.  Смешное слово. Я не был свободен с того самого вечера. С той ночи.

Не думай о ней.

Спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу. Майское солнце бьет в глаза. Жарко. Душно. Москва плавится уже в летнем мареве.

Поворачиваю налево. Не направо, там кафе, где она работает. Специально выстроил новый маршрут. Две лишние улицы, десять лишних минут, но зато никакого риска столкнуться с ней.

Трус.  Может быть. Но я предпочитаю называть это рациональным избеганием негативных стимулов. Проезжаю мимо книжного магазина. Мимо аптеки. Мимо того самого парка, где…

Не думай.

Достаю телефон, проверяю сообщения. Три письма от агентств, мое резюме разлетелось по рынку. Одно от однокурсника, зовет на вечеринку по случаю окончания сессии. И…

Диана.

Вчерашнее сообщение, на которое я так и не ответил: «Данил, нам нужно поговорить. Я была неправа тогда, на ужине. Давай встретимся?»

Убираю телефон, не сейчас. Не хочу думать и об этом тоже. Доезжаю до своего дома, поднимаюсь на третий этаж. Квартира встречает тишиной и запахом пыли. Надо бы прибраться. Надо бы открыть окна, проветрить, выбросить мусор.

Вместо этого падаю на диван, закрываю глаза.  Ошибка.

Потому что стоит закрыть глаза, и она здесь. Ее запах, что-то цветочное, смешанное с чем-то терпким. Ее кожа: гладкая и горячая под моими пальцами. И голос срывающийся на стон.

«Данил…»

Открываю глаза. Сажусь. Тру лицо руками.

Неделя. Целая неделя, а я до сих пор чувствую вкус ее губ. До сих пор слышу, как она кричит, когда кончает. До сих пор вижу ее глаза в темноте: темные, горящие, бесстыдные.

Это просто секс. Просто тело. Просто выброс напряжения.  Повторяю это каждый день. По несколько раз. Как мантру, как молитву, как заклинание.

Не помогает.

Встаю, иду на кухню. Открываю холодильник – пусто. Надо бы сходить в магазин. Надо бы поесть что-то нормальное, а не растворимую лапшу и энергетики. Но у меня нет сил. Нет желания. Нет ничего, кроме этой тупой боли где-то в груди, которая не проходит, сколько бы я ни работал, ни учился, ни пытался забыть.

Сажусь на пол, прислоняюсь спиной к холодильнику. Холодный металл – через тонкую ткань футболки.

Когда это началось? Когда я стал таким?  Знаю когда. Помню точно – день, час, минуту. Мне было четырнадцать. Мама тогда еще не пила. Ну, почти не пила. Бокал вина за ужином, иногда два. Ничего серьезного.

Отец ушел за два года до этого. Просто собрал вещи и уехал, без прощаний. Я вернулся из школы, а его шкаф пуст. И записка на столе:  «Прости. Так будет лучше для всех» . Это потом я узнал, что он ушел к другой женщине.

Мама держалась. Работала, улыбалась, готовила мне завтраки. Я думал, мы справимся. Вдвоем. Нам никто не нужен. А потом она встретила Андрея.

Он был… нормальным. На первый взгляд. Улыбчивый, вежливый, приносил маме цветы. Мне – книги. Говорил правильные слова, делал правильные поступки. Я хотел ему верить. Хотел, чтобы мама снова была счастлива. Хотел, чтобы у нас была нормальная семья, пусть и не с родным мне отцом.

Полгода все было хорошо. Андрей переехал к нам, и по вечерам мы ужинали втроем, как настоящая семья. Мама смеялась – впервые за долгое время. Я начал называть его по имени, без отчества.

А потом я услышал.

Они думали, что я сплю. Думали, что стены достаточно толстые. Но я не спал, делал уроки в наушниках, музыка закончилась, и я услышал его голос. Из их спальни.

«Ты же понимаешь, я здесь только из-за квартиры. Ну и ты, конечно, ничего для своего возраста. Но твой пацан меня бесит. Сдай его в какой-нибудь интернат, а? Будем жить как люди».

И мамин голос – тихий, испуганный:  «Андрюша, он же мой сын…»

«Вот именно – твой. Не мой. Мне чужие дети не нужны».

Я сидел в своей комнате и не мог пошевелиться. Не мог дышать. Мир, который я так старательно выстраивал последние полгода, рушился прямо на глазах.  Он притворялся. Все это время – притворялся.  Книги, улыбки, разговоры о футболе – все ложь. Маска. Игра.

Утром я вышел к завтраку как ни в чем не бывало. Улыбался, отвечал на вопросы, даже пошутил о чем-то. Андрей смотрел на меня своими добрыми глазами, и я смотрел на него в ответ.

В эту игру могут играть двое.

Мне потребовался месяц. Месяц, чтобы собрать информацию. Узнать, что у него есть другая семья в Подмосковье – жена и двое детей. Узнать, что он должен денег нескольким нехорошим людям. Узнать, что его увольняли с трех работ за воровство. И все это сделал четырнадцатилетний пацан, взрослых легче разговорить ребенку.

А потом я просто набрал информацию на компьютере и распечатал, положил в конверт, оставил на столе, сказав, что нашел это в почтовом ящике. Мама нашла его вечером. Был скандал, крики, хлопнувшая дверь. Андрей ушел – навсегда.

А потом я признался, что это я все сделал, я узнал всю правду об Андрее. Она смотрела на меня так, словно видела впервые.

«Как ты мог, Данил? Как ты мог копаться в чужой жизни? Это… это ненормально. Ты ненормальный».

В ту ночь она напилась впервые по-настоящему. Не бокал вина, а бутылку водки. И потом еще одну. И еще. Она пила два года. Пила, пока печень не отказала. Пила, пока однажды утром я не нашел ее на кухне – холодную, неподвижную, с пустой бутылкой в руке.

Ты ненормальный.

Ее последние слова, обращенные ко мне. Не  «я люблю тебя» . Не  «прости меня» .  «Ты ненормальный» .

И она была права.

Я ненормальный. Я разучился чувствовать в ту ночь, когда подслушал разговор Андрея. Разучился доверять. Разучился верить, что кто-то может любить меня просто так, без выгоды, без расчета.

Все врут. Все притворяются. Все играют.  И я научился играть лучше всех.

Сижу на полу своей кухни и смотрю в потолок. Трещина в штукатурке – старая, знакомая. Я смотрел на нее в ту ночь, когда вернулся с похорон матери. Смотрел и думал: больше никогда. Больше никто не причинит мне боль.

И семь лет это работало. А потом появилась  Вера.  Даже имя – как издевательство. Вера. То, чего у меня нет и никогда не было.

Она смотрела на меня своими проницательными глазами и видела. Видела сквозь маску, сквозь броню, сквозь все мои защитные стены. Никто раньше не видел. Даже Диана, с которой я был больше года, даже друг Макс с которым мы выросли вместе.

«Ты трус»  – сказала она тогда, в парке. И была права.

Я трус. Потому что проще убежать, чем признать. Проще забить себя работой, чем разобраться в том, что чувствую. Проще обходить ее кафе за две улицы, чем посмотреть ей в глаза.

Но я ничего не чувствую.  Вранье. Чувствую. Каждый чертов день. Каждую ночь, когда закрываю глаза и вижу ее. Каждое утро, когда просыпаюсь.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю, смотрю на экран. Диана. Снова:  «Данил, пожалуйста. Папа хочет извиниться за тот вечер. Он погорячился. Давай начнем сначала?»

Смотрю на сообщение. Читаю еще раз.

Диана. Безопасная. Предсказуемая. Та, с которой не нужно чувствовать. Та, которая никогда не заберется мне в голову и не перевернет там все вверх дном. Ее отец это связи, деньги, возможности. Все то, ради чего я начинал эту игру.

Один ответ, и все вернется на свои места. Курсовая защищена, сессия закрыта, впереди – летняя стажировка и блестящие перспективы. Нужно просто написать  «Да, давай встретимся»  – и моя жизнь снова станет понятной и управляемой.

Палец зависает над экраном.  Ты этого хочешь?  Закрываю глаза.

И снова – Вера. Ее запах. Ее кожа. Ее голос:  «Это ничего не изменило. Просто физиология» .

Вранье.  Изменило. Все изменило. Открываю глаза. Смотрю на телефон. Диана ждет ответа.

Вера – где-то там, в своем кафе или дома. И я – здесь, на полу собственной кухни, не способный сделать выбор.

Ответить или нет?  Телефон тяжелый в руке. Экран светится, отсчитывая секунды.