Глава 31

С силой сжимаю в руке диктофон, как будто он граната, готовая взорваться в любой момент. Утро солнечное, июньское, Москва уже просыпается: где-то вдалеке гудят машины, собачники выгуливают своих питомцев. Обычная жизнь.

А моя – рушится в очередной раз.

Вера выходит из подъезда, вижу ее издалека, она бежит почти, улыбка на лице, волосы развеваются, в глазах то самое сияние, от которого у меня последние недели внутри все переворачивалось. Она еще не видит моего лица. Еще думает, что все по-старому. Что я приехал за ней, чтобы обнять, поцеловать, увезти завтракать и провести весь день вместе, как мы планировали вчера.

Но когда она подходит ближе и видит меня – видит по-настоящему, улыбка сползает с ее лица. Она замедляет шаг. Останавливается в паре метров. Глаза расширяются. И только тогда я поднимаю руку с диктофоном.

– Ничего не хочешь объяснить? – спрашиваю. Голос выходит ровным, почти равнодушным. Я сам удивляюсь, как у меня это получается. Внутри же все горит.

Вера смотрит на диктофон, потом на меня. Лицо бледнеет. Она открывает рот, но ничего не говорит. Просто стоит и смотрит. А я вспоминаю вчерашнюю ночь. Вспоминаю все, что привело меня сюда.

После того, как Лунев ушел, оставив меня в разгромленной квартире своей дочери, я вышел на улицу, сел в машину и просто поехал. Без цели. По кольцевой, потом по центру, потом опять по окраинам. Голова гудела. Я бил кулаком по рулю, орал матом, пытался понять, как же я так влип.

Я был готов. Готов отказаться от всего. От его предложения, от связей, от той жизни, которую планировал годами. Готов был плюнуть на карьеру, на деньги, на «план на пять лет», только бы остаться с Верой.

Потому что с ней я впервые почувствовал себя настоящим. Не машиной для достижения целей. Не волчонком, который рвется наверх любой ценой. А просто человеком, которому хорошо рядом с другим человеком.

Я уже представлял, как скажу Луневу «идите к черту». Как найду другой путь, может, уеду из Москвы, может, начну с нуля где-нибудь еще. Но с ней, с Верой. Потому что она стоила того. Она была той, ради кого можно было рискнуть всем.

А потом, когда я наконец решил пойти домой, в три часа ночи, уставший до чертиков, я полез на заднее сиденье за курткой. И рука наткнулась на что-то твердое. Маленький черный диктофон. Я сразу понял, чей он, Вера вчера бросила сумку назад, когда пересаживалась в свою машину, а диктофон, видимо, выпал.

Я не хотел его включать, честно, сидел в машине, смотрел на эту штуку и говорил себе: «Не надо. Положи в карман, отдай ей завтра и забудь». Потому что я уже знал, что там может быть. Знал с самого начала, с того момента, как она предложила это дурацкое пари.

Но я включил.

Сначала – старые записи. Те, что она делала еще видимо до нашего близкого знакомства. Холодный, профессиональный голос: «Субъект демонстрирует признаки высокого уровня самоконтроля… повышенная бдительность… возможные причины – негативный опыт в прошлом».

Вера разбирала меня по косточкам, изучала словно под микроскопом. Каждое мое слово, каждый жест. «Защитные механизмы… травма привязанности… компенсация через достижения».

Я слушал и чувствовал, как внутри что-то ломается. Тихо, без хруста. Просто ломается.

Потом записи стали новее. После того, как мы начали встречаться. После первых поцелуев, после ночей, после того, как я начал открываться ей, впервые в жизни открываться кому-то по-настоящему.

«Субъект проявляет признаки заинтересованности… предполагаемый триггер – раннее травмирующее переживание…»

Даже тогда. Даже когда мы лежали в обнимку, когда я шептал ей, что она самая невероятная, когда я готовил ей ризотто и смеялся над ее шутками про Фрейда – даже тогда она продолжала. Нажимала кнопку записи, когда я не видел, и говорила в этот чертов диктофон: «Объект показывает классические признаки зависимости… изменение приоритетов…»

Последняя запись была вчера. Перед парком, перед аттракционами, когда я приехал а она ждала меня на скамейке.

«Седьмой день… Испытуемый демонстрирует все классические признаки сильной эмоциональной привязанности… полная интеграция в систему отношений…»

И потом – тишина. А потом ее голос, уже не профессиональный. Дрожащий. «Объект исследования без имени… показывает классические признаки зависимости…»

Я переслушивал эту запись раз десять. Пятнадцать. Сидел в машине чуть ли ни до рассвета и слушал, как она говорит обо мне с научной точки зрения, о моих чувствах, что она контролирует ситуацию. Что это все еще наука.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Потому что я понял: все это время это был эксперимент. Не просто пари, не просто игра. Это был ее научный проект, я был ее подопытным кроликом с самого начала. Но я ведь это и так знал, почему тогда так больно?

Может быть, потому что она планомерно, шаг за шагом, разрушала мои защиты. По плану, по этапам. «Установление доверительных отношений… выявление триггеров… контролируемая эмоциональная нестабильность…»

Все, что я чувствовал – настоящее. Все, что я ей отдал – настоящее. А с ее стороны… с ее стороны это была стратегия. Тактика. Она забралась мне под кожу не потому, что не могла иначе. А потому, что так было задумано.

Вспомнил, как она говорила: «Я психолог, помнишь? Для меня это не проблема». Как хвасталась, что увидит, влюбился я или нет, по физиологическим маркерам. Как смеялась, что я не смогу скрыть.

И она выиграла. Полностью. Я влюбился. Как последний идиот. Открылся, поверил. А она… она все это время вела записи.

Даже когда говорила, что проиграла пари. Даже когда лежала в моих объятиях. Даже когда смотрела на меня своими серо-голубыми глазами, с внутренним светом, я думал, что это навсегда.

Ложь. Все ложь.

Ушел домой, не спал, просто смотрел в темноту и чувствовал, как внутри все чернеет. Как возвращается тот старый Данил. Тот, который не верит никому. Тот, который знает: любовь – это слабость. Это то, что делает тебя уязвимым. То, что позволяет другим тебя уничтожить.

Мать «любила» отца – и спилась, когда он ушел. Отец «любил» нас – и бросил без гроша. Я «любил» их обоих – и остался один в шестнадцать лет в пустой квартире. А теперь Вера. Которая «любила» меня – и все это время вела научные заметки.

Я снова оказался прав, любовь не возвышает. Она разрушает. Она тормозит. Она не дает двигаться вперед. Она делает тебя слабым, зависимым, слепым. И вот летнее яркое утро, я стою с диктофоном в руке и смотрю на Веру.

– Данил… это не то, что ты думаешь, – она делает шаг вперед, голос дрожит.

– А что это? Что я думаю? – спрашиваю тихо. – Просвети меня, Вера-психолог. Объясни, как это называется, когда человек все время, пока спит с тобой, целует тебя, говорит, что ты изменил его жизнь, – тайком записывает наблюдения за «объектом исследования»?

Она бледнеет еще сильнее.

– Я… это началось как эксперимент. Да. Но потом… потом все изменилось. Я перестала записывать. Почти. Последние записи… это было только для себя. Чтобы разобраться в своих чувствах.

– Разобраться в своих чувствах, – повторяю медленно. – Классно. А я думал, ты просто любишь меня.

– Я люблю! – почти кричит она. – Данил, я люблю тебя! Это правда! Я влюбилась по-настоящему! Я не играла!

– Ты влюбилась по-настоящему, – киваю. – После того, как планомерно, по этапам, разрушала мои защиты. После того, как следовала своей «стратегии». После того, как я стал для тебя не человеком, а «субъектом с травмой привязанности».

На ее глазах появляются слезы, но мне уже все равно.

– Ты выиграла, Вера. Поздравляю. Ты доказала свою теорию. Даже самый закоренелый циник способен влюбиться. Если его правильно обработать.

– Нет… – шепчет она. – Это не так…

– Именно так, ты сама все записала. Я прослушал все, от начала до конца, – протягиваю ей диктофон. Она берет его дрожащими руками. – Прощай, Вера.

Поворачиваюсь, сажусь в машину. Завожу мотор. Она стучит в стекло, кричит что-то, но я не опускаю. Не смотрю на нее. Еду прочь, в голове только одна мысль: больше никогда.

Никому. Ничего. Ни капли.

Я возвращаюсь к себе прежнему. К тому Данилу, который не верит в любовь. Который знает: единственный человек, на которого можно положиться, – это ты сам. И плевать на боль в груди. Плевать на то, что хочется развернуться и вернуться.

Это пройдет. Все проходит. Даже любовь. Особенно такая.

Больше никто  не разобьет мое сердце . Клянусь.