Глава 32

 «Прощай, Вера»

Диктофон в руке лежит как камень. Как тяжелый и холодный камень, который давит на грудь, не давая дышать.

Слова звучат в моей голове снова и снова, машина Данилы исчезает за поворотом, а я все стою посреди двора, сжимая в руке этот проклятый диктофон, и не понимаю, как дальше дышать.

Ноги сами несут вперед, не знаю куда, просто иду, потому что стоять на месте невозможно. Грудь горит, как будто внутри пожар, но воздуха все равно не хватает. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но получается только поверхностно, рывками.

Он не дал мне объясниться. Даже слова не дал сказать. Просто посмотрел на своими холодными глазами, словно чужими, как в самые первые дни, а потом сказал: «Прощай». Как приговор, который перечеркнул все, что между нами было.

Иду по улице, мир вокруг кажется каким-то нереальным. Люди спешат по своим делам, едут машины, где-то из открытых окон кафе доносится музыка. Обычное июньское утро. А у меня внутри все рушится, разваливается на части, и я не знаю, как это остановить.

Пытаюсь мыслить рационально. Анализировать. Это же моя стихия – психология, понимание мотивов, причинно-следственные связи. Данил услышал записи. Он воспринял их как предательство. С его точки зрения, я все это время его обманывала. Использовала. Делала из него объект исследования вместо того, чтобы просто любить.

И формально он прав. Формально я действительно вела записи. Действительно анализировала его реакции, следила за прогрессом. В самом начале это было частью пари, частью эксперимента. «Можно ли заставить циника влюбиться?» – вопрос, который волновал меня с первого курса.

Но когда все изменилось? Когда научный интерес превратился в нечто большее?

Может быть, в тот день, когда у меня случился разговор с дедушкой. Или когда мы готовили ризотто у него на кухне. А может, еще раньше – когда у нас был первый секс у него в квартире, страстный, дикий.

Я не помню точного момента, когда поняла, что влюбилась по-настоящему. Это происходило постепенно, как рассвет: сначала едва заметное изменение цвета неба, потом все ярче и ярче, пока не становится очевидно: наступил новый день.

Но записи… Проклятые записи. Почему я продолжала их вести? Почему я не остановилась, когда поняла, что чувствую к нему больше, чем должен чувствовать исследователь к объекту? Папа меня предупреждал.

Привычка? Страх? Неуверенность в собственных чувствах?

Я же психолог, привыкла все анализировать, раскладывать по полочкам. Эмоции для меня всегда были чем-то, что можно объяснить с точки зрения теорий привязанности, проекции, переноса. А тут я сама попала в ловушку – потеряла профессиональную дистанцию.

И вместо того, чтобы просто признать, что я влюбилась, я пыталась понять себя через призму науки. «Разобраться в своих чувствах», как я ему говорила. Как будто любовь – это задача, которую можно решить с помощью правильного анализа.

Дыхание снова сбивается, останавливаюсь, хватаюсь за ограждение какого-то парка. Знакомое место – здесь мы гуляли недавно, кормили уток, смеялись над глупыми шутками. Тогда Данил купил мороженое и размазал его у меня по носу, а потом поцеловал, слизывая сладость. И я подумала: «Вот оно. Вот то самое счастье, о котором пишут в книгах».

А теперь это место кажется насмешкой. Напоминанием о том, что я потеряла.

Сажусь на скамейку, смотрю на диктофон в руках. Маленькая черная коробочка, которая все разрушила. Хочется швырнуть ее как можно дальше, разбить об асфальт, стереть все записи. Но что это изменит? Данил уже все услышал.

Включаю последнюю запись. Свой голос, дрожащий, неуверенный: «Объект исследования… демонстрирует классические признаки зависимости…» Боже, как это звучит. Холодно. Бездушно. Как будто я говорю о лабораторной крысе, а не о человеке, которого люблю больше жизни.

Но я же не это имела в виду!

В тот момент я пыталась понять, что происходит со мной самой. Почему меня так пугает сила собственных чувств? Почему я готова отказаться от всего ради одного его взгляда? Записи были способом справиться с этим страхом, попыткой сохранить контроль над ситуацией, которая давно вышла из-под контроля.

Но Данил этого не знает. Он слышал только слова. «Объект», «субъект», «эксперимент». Он не слышал, как бьется мое сердце, когда я произношу его имя. Не видел, как мне хочется плакать от тоски, когда мы не вместе.

Наконец-то наворачиваются слезы. Горячие, соленые, они текут по щекам, и я не пытаюсь их остановить. Плачу от боли, от стыда, от отчаяния. От осознания того, что я разрушила единственное настоящее, что было в моей жизни.

Данил был прав. Я действительно разбирала его по косточкам. Изучала его защитные механизмы, чтобы их обойти. Использовала профессиональные знания, чтобы завоевать его доверие. Но где грань между искренним интересом и манипуляцией? Где заканчивается наука и начинается любовь?

Я не знаю. Не знаю, и это страшно.

– Вера? – голос как будто из другого мира. Поднимаю голову, вижу размытую фигуру. Вытираю слезы, моргаю.

Даша. Моя напарница по кафе, с которой мы по очереди работаем в выходные. Карие глаза, обеспокоенное лицо.

– Даш? – голос хрипит, как будто я сто лет не разговаривала.

– Боже мой, что случилось? Ты вся в слезах, – она садится рядом, протягивает бутылку воды. – Выпей.

Я послушно делаю глоток. Холодная вода обжигает горло.

– Вера, что случилось? Ты меня пугаешь.

Смотрю на нее и понимаю, что не могу говорить. Не могу объяснить, что случилось, потому что это будет означать проговорить это вслух. Сделать окончательным. Признать, что Данил ушел. Что все кончено. Что я все разрушила.

– Это из-за того о ком я думаю? – тихо спрашивает Даша. – Данила?

Как она угадала? Ах да, я же рассказывала ей. Киваю, не доверяя голосу.

– Он что-то сделал? Обидел тебя?

Качаю головой. Нет. Не он. Я. Я все сделала. Я обидела его. Предала его доверие.

– Тогда что?

– Он… он услышал, – выдавливаю наконец. – Услышал записи.

– Какие записи? – Даша хмурится, все понимает, но переспрашивает.

И тут меня накрывает заново. Как объяснить? Как рассказать, что я подходила к отношениям как к научному проекту? Что анализировала человека, которого люблю, как подопытного?

– Я… Я не хотела, – сбивчиво начинаю. – Это началось как работа. Как исследование. Я не думала, что влюблюсь по-настоящему. А когда поняла… было уже поздно останавливаться. Он все услышал, Даш. Все мои записи. И решил, что я его обманывала. Что притворялась.

Даша молчит, пытаясь переварить информацию.

– То есть ты… изучала его? Как объект? – слова звучат еще хуже, когда их произносит кто-то другой.

– Да, но… – начинаю оправдываться, а затем замолкаю. Оправдания не сделают случившееся менее ужасным.

– Я тебе говорила, что ты должна была держаться от Данилы как можно дальше, – Даша качает головой.

– Но я действительно влюбилась!

– Вот поэтому и надо было держаться дальше! Чтобы не влюбиться!

– Я считала, что у меня вес под контролем. Но это не было игрой!

– А как он должен был это понять? – голос Даши становится жестче. – Если ты вела записи все это время?

– Не все время, просто…

Да, Даша права. Последняя запись была сделана вчера. И как бы я ни убеждала себя, что это было «для анализа собственных чувств», для Данилы это выглядело как предательство.

– Он сказал «прощай», – шепчу. – И уехал. Не стал слушать объяснений.

– А что ты могла объяснить? – спрашивает Даша. В ее голосе нет злости, только усталая печаль. – Что ты обманывала его «из лучших побуждений»?

Ее слова попадают точно в цель. Потому что она права. Какие могут быть объяснения? Какие оправдания? Я нарушила главное правило отношений – доверие. И неважно, когда и почему я влюбилась по-настоящему. Факт остается фактом: я изучала его, как лабораторный образец.

– Даш, что мне делать? – спрашиваю, как маленькая девочка. – Как это исправить?

Она долго молчит, глядя на уток в пруду. Потом поворачивается ко мне.

– Не знаю. Честно, не знаю. Это очень серьезно. Он имеет право злиться. И имеет право не хотеть тебя видеть. Я хоть и не в восторге от друга своего парня, он еще тот засранец и разбивает сердца каждой девчонке.

– Но я люблю его, – отчаянно говорю. – По-настоящему люблю!

– Я верю. Но любовь – это не только чувства. Это еще и поступки. И доверие. А доверие… его очень легко разрушить и очень трудно восстановить.

Мы сидим молча. Я чувствую, как что-то внутри окончательно ломается. Умирает последняя надежда на то, что это можно как-то исправить.

– Может, ему просто нужно время? – пытается подбодрить меня Даша. – Может, он остынет и захочет поговорить?

Качаю головой. Я видела его глаза. Холодные, чужие. Такими они были в самом начале, когда он смотрел на мир как на поле битвы, где каждый сам за себя. Он вернулся в то состояние. К защите, которую я так старательно разрушала.

И теперь эта защита станет еще крепче. Потому что я доказала ему, что он был прав: никому нельзя доверять. Любовь – это слабость, которая делает тебя уязвимым. Я не только разбила ему сердце. Я разрушила его веру в то, что мир может быть добрым.

– Пойдем, – говорит Даша, беря меня за руку. – Не нужно здесь сидеть. Пойдем к нам с Максом, попьем чаю, поговорим.

Я позволяю ей увести себя. Что еще остается? Сидеть в парке и плакать? Бежать за Данилом и умолять о прощении?

Но я знаю: прощения не будет. Как можно простить такое предательство? Как можно снова довериться человеку, который тебя изучал?

Диктофон все еще у меня в руке. Я сжимаю его так сильно, что пластик трескается под пальцами. Хочется стереть все записи, хочется вернуться в тот день, когда я впервые увидела Данила в кафе, и поступить по-другому. Без пари. Без экспериментов. Просто познакомиться с интересным человеком и посмотреть, что из этого выйдет.

Но время не повернуть вспять. И единственное, что мне остается, это жить с осознанием того, что я собственными руками разрушила самое дорогое в своей жизни.

Данил был прав с самого начала. Любовь действительно разрушает.

Только разрушила она не его.

Разрушила она меня.