Глава 29

Он остановился перед ярким пятном света, пробивающимся сквозь густые заросли плюща на выходе из подземного туннеля. Мы оказались на самом краю заброшенных императорских конюшен за восточной стеной Запретного города. Снаружи доносился тревожный гул: дворцовые колокола били тревогу, где-то вдалеке кричали люди, над золотыми крышами уже поднимались густые столбы черного дыма.

Шэн бережно опустил меня на землю, не выпуская, впрочем, моих плеч, пока не убедился, что я твердо стою на ногах.

— Дальше пешком, — отрывисто проговорил он, вытягивая из-за пазухи темный, пахнущий конским потом плащ с глубоким капюшоном. — Надевайте. Ваше платье видно за версту.

Я быстро накинула плащ, пряча яркий драгоценный шелк и прическу.

— А император? — не удержалась я от вопроса. — Он… он справляется?

— Император изобразил героическое ранение и тоже при смерти, — спокойно пояснил Шэн, отодвигая от одной из стен занавесь плюща, чем-то щелкая и начиная возиться с какой-то конструкцией, которая в полумраке выглядела как много зубчатых колес вперемешку с веревками. — Все, проход закрыт… Так вот. Император будет лежать раненый, и на запах его крови рано или поздно вылезут крупные хищники, поскольку мелких уже покрошили во время первого нападения.

— Думаете, господин Лань лично явится в Запретный город, чтобы захватить власть? — догадалась я.

— Очень надеюсь, — пожал плечами Шэн. — Госпожа, натяните капюшон поглубже. Вот так, хорошо. Нам надо дойти до экипажа, после чего я переправлю вас в другое предместье, где приготовлен дом.

— А почему не домой? Сидела бы тихонько во внутреннем дворе, и внешний траур ничуть не пострадал бы! — Я попыталась вывернуться из странных перспектив и чужих планов. Что-то мне в них смутно не нравилось.

— Уже сейчас к вашему поместью приковано слишком пристальное внимание, — покачал головой варвар, подхватывая меня под локоть и направляя к плавно выехавшему из-за угла экипажу. — Не стоит так рисковать. Ко всему прочему невозможно насквозь просветить каждого слугу в вашем поместье, да и семейство Фу с их людьми все время поблизости.

— Это надолго? — Я влезла в карету, но задавать вопросы не прекратила.

— Пока князь Лань не протянет ноги или не сложит голову на плахе, — глухо отозвался Шэн, залезая следом и затворяя тяжелую дверцу.

Экипаж тут же сорвался с места. Внутри пахло старым деревом, сушеной мятой и тем самым знакомым запахом кочевой полыни, от которого у меня каждый раз почему-то сладко екало в груди.

— День, два, максимум неделя, — продолжал варвар, усаживаясь напротив меня. Его огромная фигура в темном плаще поверх доспехов занимала почти все свободное пространство. — Дороги в столице перекрыты, на всех воротах досмотр. Но если Лань проведает, что вы живы, ваш дом сожгут дотла вместе со всей дворней.

Я судорожно втянула воздух, прижав ладони к горящим щекам. А ведь он прав. Если для всего двора я «погибла», защита семьи держится только на этом призрачном ложном трауре. Появись я на пороге — и на моих близких тут же обрушится весь гнев проигравших или отчаявшихся бунтовщиков.

— А ты? Ты останешься со мной? Или вернешься во дворец помогать своему любимому императору дорезать оставшихся хищников?

В последней фразе против воли проскользнула ядовитая шпилька. Ну не могла я, просто физически не могла говорить о Ван Июе без застарелой боли, смешанной с глупым раздражением!

Шэн на мгновение замер. В полутьме кареты мне показалось, что он едва заметно наклонил голову, разглядывая меня с легкой затаенной грустью.

— Мое место там, где я нужен больше всего, госпожа, — тихо произнес он. И это прозвучало странно интимно, отзываясь вибрацией где-то у меня под ребрами. — У императора есть полки тайной гвардии, армия и весь Запретный город. А у вас только я.

Ван Июй

Платить по счетам всегда неприятно. У меня долгов, увы, накопилось перед Илинь столько, что жизни не хватит по всем расплатиться.

Одна ревность чего стоит. Я ревновал сам к себе. Император — к тупому варвару-охраннику со шрамами на лице, тупой варвар — к недосягаемому Сыну Неба. С ума сойти только от этой путаницы можно, а Илинь ко всему прочему научилась бить без промаха в больное место, даже если сама этого не хотела.

Эта ее фраза про больной хилый вид, эта точно скопированная интонация…

Меня как ледяной водой окатило, мгновенно возвращая в то время, в тот тронный зал, в те мысли.

Как же я бесился! Меня до дрожи злило ее болезненно бледное лицо, сохранявшее маску гордого безразличия. Ее хрупкость, переходящая в откровенную худобу. И ее нежелание признаться! Покаяться!

Я ждал, что она упадет мне в ноги, будет плакать и умолять, каяться, говорить, что у нее помутился разум, и пусть бы я дал ей еще один, всего один шанс, она бы больше никогда… Да что там, я этого жаждал! Я об этом мечтал! И я простил бы. С ограничениями, под строгим контролем, с упоением снизошедшего до грешницы божества.

Но Илинь не собиралась умолять и каяться в том, чего не делала. А я, идиот последний, недоумок и подлец, не верил и вместо того, чтобы разобраться как следует, ярился и ломал ее, ломал побольнее. Хотя самому от этой ломки было больно до кровавых пузырей на губах.

— Госпожа… — Я подался вперед и, не удержавшись, положил руку на подлокотник совсем близко от ее дрожащих пальцев. Едва касаясь, на расстоянии тепла. — Не думайте об императоре. Он… он не стоит ваших слез.

Илинь горько усмехнулась и круто повернулась ко мне. В ее глазах вспыхнул злой огонь.

— Слез? — переспросила она, и от ее ледяного смешка мое сердце сжалось в тиски. — С чего бы мне плакать по человеку, который за пять минут беседы успел сделать из меня мертвую приманку? Я не плачу, Шэн, я просто злюсь. На себя в том числе за то, что на секунду поверила его красивым речам и позволила ему дергать за ниточки и решать, жить моей семье или изображать траур!

Каждое ее слово впивалось в меня раскаленной иглой. Она думала, что злится на сегодняшнюю ловушку в саду, на эту циничную дворцовую рокировку. Илинь понятия не имела, что именно я слышу за ее словами. Ей казалось, что она отвергает его сегодняшнее самодурство, а для меня это был приговор за всю прошлую жизнь. За тот холодный дворец, за ее гибель, за каждую слезу, которую она действительно выплакала тогда — в той жизни, где я растоптал ее и осознал это слишком поздно.

Мне хотелось сорвать с себя эту проклятую маску, упасть перед ней на колени прямо здесь, на грязный пол кареты, уткнуться лицом в ее колени и выть. От раскаяния, от беспомощности, от понимания, что даже сейчас я снова заставил ее ненавидеть меня.

Я сам превратил ее доверие в этот выжженный пепел. И теперь, глядя на то, как она упрямо поджимает губы, понимал: я буду мостить ей дорогу своими костями. Стану для нее кем угодно — безымянным варваром, верным псом, щитом от любых стрел. Лишь бы только она жила.

— Он совершил ошибку, — тихо, на пределе слышимости проговорил я и, не выдержав, слегка накрыл ее судорожно сжатые ладони. — Страшную ошибку, госпожа. И поверьте мне… он расплачивается за нее прямо сейчас.

Илинь вздрогнула от прикосновения, но руку не отняла. Она медленно вскинула голову, с немым удивлением вглядываясь в темные прорези моей маски.

— Откуда тебе знать, Шэн? — тихо спросила она. — Правители не умеют раскаиваться. Они способны лишь подсчитывать выгоду и использовать людей.