Глава 8

- И я ей говорю: цветы совсем перемерзли, что я по-вашему должна с ними делать? Розы никуда не годятся! – возмущалась Ирочка, крута пальцами тонкую ножку бокала. На часах двенадцать дня, а она позволяла себе алкоголь несмотря на время, место и середину рабочей недели.

В моих руках вилка, и я не знаю, чего хочу больше: воткнуть ее себе в глаз или шею. На лице максимум заинтересованности, в голове пустота, уши пропустили половину тирады о неблаговидных поставщиках. Кажется, что-то там связанное с ее деятельностью флориста на свадьбе. Господи, почему женщинам так нравится зацикливаться на ерунде? Видимо поэтому многие из них не способны построить успешный бизнес – концентрации не хватает, распыляются на все подряд.

До того, как стать врагом, мой бывший лучший друг Илья называл состояние близкое к моему – внутреннее самоубийство. Это когда пустить себе в лоб пулю не решаешься, зато страдаешь от души. Вот Ира болтает, я страдаю. Все закономерно.

На скатерти белые кружева по краю, а в чашке болтаются остатки зеленого чая. Эту хрень взял ради Давыдовой – она большая любительница всяческих диет и поддерживать ее начинания мой долг, пока продолжается игра. Может, стоило бы завязать уже эти отношения, однако пока идет выяснение и сбор информации о личности Елены Воронцовой, все равно делать нечего. Без работы я схожу с ума, потому продолжаю спектакль, придерживая подбородок рукой и улыбаясь говорящей Ире.

Жесть какая, убейте меня.

-…Маша такая дурочка, знала ведь, какой козел, но все равно вышла замуж…

А, она уже о подруге. Неужели столько времени прошло? Или сменила тему? Глядя на активную мимику ее лица, краем глаза замечаю пробегающего мимо официанта и жажду выпросить у него яблоко, чтобы заткнуть свою собеседницу. В уютном небольшом ресторанчике, располагающимся под крышей одного из небоскребов, народу немного. В основном работники офисов, пришедшие на ланч да редкие посетители вроде нас с Ириной. Через огромные панорамные окна помещения со столиками залито ярким солнечным светом – большая редкость в зимнем месяце. На улице морозно, безветренно, а недавно выпавший снег превратился в сверкающее стекло, заставляющее людей опасливо передвигаться по тротуарам и через дороги. С большим удовольствием сейчас бы прошелся по проспекту, но дела такие дела.

- Рома?

- А? – поворачиваю голову, по нахмуренным бровям видя, что мою невнимательность засекли. – Прости, задумался, - улыбаюсь как можно печальнее, напуская загадочный вид человека, которого мучают великие думы.

Ирочка на секунду обижается, приготовившись надуть губы, но не выдерживает и тянется ко мне ладонью, кладя поверх моей руки. Чуть не отпрыгнул в ужасе, едва сдержавшись. Поднимаю взгляд и натыкаюсь на жалостливый взор больших глаз. Ирочка поправляет рыжие локоны, сжимает мои пальцы другой рукой, затем вздыхает трагично. Клево, сейчас Рома, тебя будут жалеть и купать в любви.

- Милый, что бы тебя не мучило, ты можешь мне рассказать, - уверенно заявляет она, хлопая ресницами. Желание отодвинуться на стуле и взглянуть на нее точно на дуру. Сдерживаюсь, изображая на лице маску благодушия.

- Все в порядке, Ир. Просто некоторые проблемы на работу, - снова улыбаюсь, мысленно вздохнув.

«Ты – моя проблема. И подобные тебе», - мрачно думаю, пока она отпускает мою руку, допивая вино и откидывая на спинку стула, обитого бархатом.

- Так, о чем ты говорила? – оживаю быстрее, чем она открывает рот. Давыдова вновь хмурится, между бровей залегает складка, но затем ее осеняет.

- А, хотела тебя позвать на эти выходные покататься на лыжах, - радостно хлопает в ладони, совершенно не замечая, как меня будто примораживает к стулу. – Там будут мои друзья, вы сможете познакомиться, шашлык, все удобства. Можно даже взять выходной на понедельник и…

- Нет! – Давыдова вздрагивает, ошарашенная моей реакцией. Сам не заметил, как подскочил, перепугав половину посетителей. Кашляю, разгоняя в горле противный осадок, будто надышался гари и теперь никак не могу сглотнуть. Осторожно сажусь обратно, качая головой, пока люди за столиками поворачиваются обратно, возвращаясь к своим тарелкам и прерванным разговорам.

- Не могу.

- Почему? – осторожно интересно, все еще с опаской погладывая на меня. Мне лишь остается выдавить с трудом:

- Просто… в эти входные - праздник. День рождения одного важного для меня человека.

Катя родилась в январе. Зимой, в лютый холод и сумасшедшую метель. Когда ты молод, полон сил да планов, тебе кажется, что все по плечу. Главное – мотивация. Так говорят знаменитые коучи и прочие псевдопсихологи, рассказывающим нам со сцены о том, как правильно строить свою жизнь. Для меня она заключалась в семье. Не в работе, не в большой зарплате, а именно в той самой ячейке общества, от которой многие сейчас отрекаются ради собственной свободы. Я их не виню – каждый волен жить по своему усмотрению. Более того, всегда поддерживал людей, стремящихся к своим мечтам.

Моей мечтой была семья, которой я лишился довольно рано: мама сгинула в пучине пьянства, отец отправился следом, едва сумев дотянуть до моего совершеннолетия. Не обязательно большая – одного, двух детей было бы достаточно. Так что, когда появилась Катя, моему счастью не было предела. Довольно иронично, ведь и этой мечты я лишился. Не думаю, что в этом есть какая-то карма – скорее просто жизнь. Моя вот неудачная, кому-то повезло больше.

И это воскресенье я собирался провести наедине с самим собой: съездить на кладбище, отпраздновать восьмилетие своей дочери, вернуться в пустую съемную квартиру, напиться. Пнул ледяной комок, кутаясь в свое зимнее пальто и прислонился к серой стене одной из многочисленных сталинок, оставшихся со времен СССР. Прохожие ничего вокруг не замечали. Мимо пробежала парочка школьников – второклассники – бодро скользя по ледяным промерзшим дорожкам, совершенно игнорируя курящего человека. По идее, мне должны сейчас вписать штраф за подобное нарушение, однако всем вокруг было наплевать.

- Выглядите так, будто сейчас самому себе памятник поставили и трагично сверху посыпали гвоздиками, - голос Ани ворвался в привычный шум многомиллионного мегаполиса, заставляя вздрогнуть. После Ириных ахов, охов и вздохов, язвительные речи моей помощницы – ушат ледяной воды из теплого помещения. И чем она, кстати, недовольна?

- Что с тобой, Чучундра? – ехидно интересуюсь, выбрасывая недокуренную сигарету точно в стоящую неподалеку урну, глядя в недовольное личико с румяными щечками. – Не покормили с утра?

- Не дали выспаться, – огрызается Филатова, мрачно сунув руки в карманы своего дутого пуховика, покачнувшись с пятки на носок и натянув шарф до носа. – Почему мы не могли поговорить в офисе?

С момента появления там Воронцова, я там ни разу не бывал. На Ане был телефон, запись посетителей и мое благословение спать в кресле, пока меня нет. Чем она без зазрения совести пользовалась – уверен на все сто. Сейчас мрачная. Явно после сна в обеденный перерыв, протягивает мне папки с данными на Елену и топчется на месте, точно обиженный медвежонок. Наворачивает круги пока просматриваю всю собранную информацию с сети. Обычно подобным занимаюсь я, но, если честно, совсем не хочется сейчас заниматься этим. Потому без зазрения совести эксплуатирую свою секретаршу, в чьих ушах сейчас один из наушников.

- Как телефон?

- Нормально, - без выражения отвечает, вскапывая промерзший снег носком ботинка. Глаза бегают по строчкам. Не густо. Придется самому прошерстить все еще раз прежде, чем начать слежку. Информация от ее мужа в купе с той, что нарыта Аней из социальных сетей дает мало представления о жизни Елены. Такое ощущение, слово она живет самой скучной жизнью в мире. Прямо, как я.

- А наушники?

- Нормально.

- Как дела?

- Нормально, - снова повторяет Аня, делая еще один круг. Пара молодых парней с интересом смотрят на это, тыча пальцами и посмеиваясь, проходя мимо. Захлопываю папку, понимая, что сейчас будет совсем не до нее и делаю еще одну попытку поговорить:

- Ты на что-то обиделась?       

Она резко тормозит, вскидывая на меня свой серо-голубой взор, мрачно притопнув. Молчит, щурится и напряжена. Кожей ощущаю исходящую от нее агрессию, будто Аня едва сдерживается, чтобы не наорать. Интересно, когда и чем я успел ее так выбесить? А в том, что причина ее дурного настроения я – никаких сомнений.

- Аня? – осторожно задаю вопрос, отлипая от стены. Считать не надо, Филатова взрывается будто маленькая бомбочка, окатывая искрами фейерверка своих эмоций.

- Роман Алексеевич, ну вы ваще! – в голосе столько возмущения, что меня обратно к стене припечатывает. Мрачные мысли, до того витавшие в голове, испуганно разбегаются по углам. Морщусь, потирая ухо от ее вопля и оглядываюсь, понимая, что сейчас будет бесплатный концерт посреди улицы.

- Я тут впахиваю с понедельника. Клиентам поясняю, что нет босса, занят. Мне тут по телефону истерики закатывают. Вы знаете, что приходил арендатор? А эти психованные кикиморы, орущие в телефон: «Дай мне Рому, стерва, я знаю, ты его прячешь!», - зарычала Аня, заводясь сильнее и сжимая кулачки.

Смотрю на нее с ног до головы, останавливая взор на дергающемся помпоне на макушке. Ничего более смешного в жизни не видел. Филатова в ярости дергается, подпрыгивает, шипит и безразмерная вязаная шапка движется в такт. Не смейся Рома, не гогочи, не вздумай даже звука издать, пусть девочка перебесится.

-… а вы пропадаете до среды, а затем неожиданно звоните и требуете принести вам папку с документами по делу этой… Леночки, - шипит, выплевывая имя женщины, топая ногой. Шапка съезжает на брови, Аня судорожно поправляет ее, не замечая моего взгляда.

- Ни здрасти, ни до свидания! Будто крепостная, обязующаяся исполнять каждую прихоть!

- Вообще за это зарплата и платится, - пытаюсь вставить слово, но меня никто не слушает. Такое ощущение, что босс тут не я, а она. Маленькая взбешённая пантера подскакивает ближе, тыча пальцем в мою сторону.

- Уважение! – рявкает Аня, а помпон снова дергается, снова топая. – Я требую уважения ко мне, как к полноценному сотруднику!

Ее ноги внезапно разъезжаются по гладкой ледяной поверхности, накатанной другими людьми. Неловко взмахнув руками, она с кряканьем падает, и я не успеваю ее поймать в полете. Все, не могу. Меня охватывает истерический смех. Сгибаюсь пополам и начинаю хохотать точно ненормальный. На нас так народ косился, сейчас вовсе вызовут неотложку. Аня барахтается, пыхтит, шипит, сопит, напоминая пингвина, пытающегося подняться, а я смеюсь.

- Хватит хохотать, лучше помогите! – рычит, тяжело дыша. Поправляя в варежках сползшую шапку. С трудом возвращая себя к нормальному состоянию, делаю пару вздохов и посмеиваясь, подхожу ближе.

- Давай помогу. – хмыкаю, хватая ее подмышки, за что в ответ получаю небрежно набранным снегом прямо в лицо. Она набрала немного, бросив наугад в мою сторону и попала.

- Ха, вот теперь не так смешно? - фыркает, сидя на дорожке, наблюдая за тем, как я счищаю таящие снежинки с лица, мрачно воззрившись на нее.

Вообще-то я – начальник. Мне положено быть деловым, суровым, здравомыслящим взрослым человеком. Не потакать капризам девятнадцатилетней девчонки, не устраивать с ней словесные поединки, не реагировать на провокации и уж точно не собирать грязный снежок из накиданной горы счищенного снега неподалеку. Люди не поймут, пассажиры проезжающегося автобуса, дворник с лопатой. А вот Аня поняла, распахнув свои огромные глазищи и быстро принялась улепётывать от меня, взвизгнув, стоило холодному комку попасть ей точно в спину. Поправил папку подмышкой, оттряхивая довольно кожаные перчатки.

- Так-то, Чучундра. Учись, пока дядя Рома жив, мой опыт тебе точно не перебить, - важным тоном заявляю, будто на переговорах, а не ерундой сейчас страдаю. Будто она меня послушала. Бросила в меня куском отколотого льда и, поднявшись, помчалась со всех ног в противоположную от меня сторону.

Я же не дурак - бегать за ней. Нет? Тогда чего несусь со всех ног, огибая прохожих и слыша впереди радостный хохот. Все Рома, это тот самый кризис среднего возраста у мужчины. В тридцать лет поехала крыша. Потому что как иначе объяснить, когда едва настигнув. Дергаю за капюшон, утаскивая между домами и зажимаю, дабы не смогла вырваться.

- Все, поганка, - шиплю показательно, одной рукой удерживая Аню, второй папку. – Смерть хулиганам.

- Не дамся, - сипит она, едва дыша после стремительного забега. Хватается, замершими от снега холода, пальцами за ворот моего пальто, тяня на себя. В нос ударяет запах свежести – от ее волос, тела, куртки, всего подряд. Будто вся с ног головы купалась в каком-то геле для душа по типу «Лесная поляна». И он, черт возьми, неожиданно кружит голову. Совсем не так, как должен.

- Отпусти меня, так и быть оставлю в живых, - угрожаю, пытаясь вырваться из цепких пальцев. А может от себя самого, не знаю.

- Вот еще, кто в меня снежками кидался?

- Ты кинула мне снег в лицо - своего начальнику, к слову!

- Нечего было смеяться, - резонно отзывается, продолжая удерживать, глядя прямо в глаза. Не знаю, где она потеряла варежки, может уронила по дороге. Но мои руки накрывают ее, а лицо совсем близко. Чувствую сбившееся дыхание на своих губах – кризис возраста, все такое. Так же можно себя оправдать?

Мне уже тридцать лет. По мнению таких, как Аня, пора думать о вечном, выбирать место на кладбище и принимать таблетки для потенции. Не целовать уж точно, не сжимать затылок и стягивать шапку с коротких волос, позволяя нашим губам между холодным воздухом, поглощать дыхание друг друга.

- Поцелуй меня еще раз, - шепчет она, едва отрываюсь, пытаясь привести в норму сознание.

И я окончательно сдаюсь своему кризису, целуя ее вновь и слыша, как с тихим шелестом падает папка.

Подумаю об этом потом. Наверное.