Глава 11

Держа в руках стопку историй болезни, едва успеваю увернуться в последний момент и не столкнуться с коллегой. Машинально извинившись, и даже не посмотрев, кого чуть не сбила, продолжаю идти в свой кабинет, чтобы начать утренний приём.

Пятиминутка с заведующей также не отложилась в памяти. Да и вообще, последние два дня я нахожусь в какой-то прострации. Работаю и делаю дела на автомате. Все мысли то и дело крутятся вокруг Макеева.

За что ему нужно выделить отдельный котёл в аду! И без того мне жизнь портил во снах, так теперь взялся за это дело основательно! Только в реальности. Мало мне было раненого сердца…

«Ты ведь сама этого так страстно желала. Вот он, так близко, что можно коснуться. Чего же ты убегаешь?» – Раздаётся ехидный голос моей «тёмной» стороны, которая все эти два дня только и делает, что измывается надо мной, соблазняя. Искушая поддаться своим желаниям, забив на прошлый горький опыт.

Но я отмахиваюсь от навязчивых мыслей и приступаю к работе. Лишь она и отвлекает хотя бы ненадолго.

Время до обеда пролетает незаметно. Завершив приём, сажусь в кресло, чтобы начать бюрократическую и самую ненавистную часть своей работы. И, когда я вношу в компьютер данные пациента, он внезапно зависает и полностью вырубает мне программу.

– Чтоб тебя! – От досады стучу ладошкой по столу и резко поднимаюсь. – Только не говорите мне, что я должна идти искать Шевцова… Угх! – Позволяю себе вслух выпустить пар. – Ла-адно. Не знаю, что происходит с моей жизнью, но это точно очень плохая драма. Второсортное кино…

И вот так вот, бормоча себе под нос, влетаю в кабинет Димы. Но его не оказывается на месте, поэтому мне приходится идти искать его по всей больнице. По пути я даже успеваю уточнить у Наташи, одну ли меня посетила данная проблема. И оказывается, что да. Я сама особенная. В скобочках – невезучая.

– Ты Шевцова не видела случайно? – Уточняю, перед тем как покинуть кабинет нашего кардиолога.

– Видела, заходил пять минут назад, предупредил, что смотался на обед.

– Точно! – Хлопаю себя по лбу. – Где же ещё мог быть Дима? Конечно, там, где есть еда! Спасибо, Нат, ты меня спасла.

Коллега хихикает, глядя на меня с видом «шаришь», и, поправив очки, дальше погружается в свою работу.

В столовой при больнице стоит настоящий гул. Что не удивительно, ведь время обеденное. Обычно я прихожу чуть позже, когда народ немного рассосётся, предпочитая поработать, пока основная масса врачей больницы трапезничает.

Вздыхая, приподнимаюсь на носочки, чтобы высмотреть Шевцова в толпе. На это уходит не меньше нескольких минут. И, в конце концов, я отыскиваю мужчину в компании Оли. Они сидят за угловым столиком вдвоём и мило беседуют.

Мне не хочется прерывать их милую беседу, но компьютер сам себя не починит. А прежде чем вызывать мастера, зава всегда просит для начала Диму посмотреть, что за проблема. И уже потом тратить казённые денежки, коих и так немного выделяют на наше государственное лечебное учреждение.

Лучше уж, как постоянно говорит Наталья Олеговна, вложить эту сумму в премиальный конверт Шевцова. И я с ней полностью согласна.

Перед столиком воркующих голубков я возникаю слишком неожиданно для них самих. Вложив руки в карманы медицинского халата, здороваюсь. И, если Оля поджимает губы, глядя на меня, выражая тем самым, что мне не рады, то Дима весь теряется. А уже в ответ на его реакцию теряюсь и я, не понимая, почему ловелас и дамский угодник выдаёт мне подобный финт ушами.

В одно мгновение забыв о том, зачем вообще пришла, тяну глупое «э-э-м». Первым себя в руки берёт Шевцов. Почти не глядя мне в глаза, он резко поднимается из-за стола, хватает поднос с недоеденной пищей и под наши с Олей ошарашенные взгляды, извинившись, быстрым шагом удаляется на выход.

Оля собирается выплюнуть что-то гневное в мою сторону, но я уже кидаюсь бегом вслед за Димой, вспоминая, что искала его не просто так, а по делу.

У меня вообще-то пациенты не оформленные ходят!

– Шевцов, погоди! – Кричу вдогонку мужчине, но тот только притапливает в противоположную от меня сторону. – Да погоди же ты! – Рычу от досады себе под нос. – Что за мужики нынче пошли…

На нас оборачиваются, сверля любопытными взглядами, от чего градус моего раздражения с каждой секундой становится всё выше и выше. Но их можно понять. Не каждый день в нашей поликлинике происходит что-то интересное среди «своих», а не казусы с пациентами, порой доходящие до абсурда. А вот перемыть косточки коллегам – это святое.

Практически швырнув разнос в окно для сдачи грязной посуды, Дима в несколько широких шагов преодолевает расстояние до выхода и скрывается за дверью, пока я врезаюсь в одного из фельдшеров, тормозя себя ещё больше.

Да что же это такое творится последние дни?! Чёрная полоса, не иначе! Пора брать всё в свои руки и заканчивать эту череду неурядиц…

Разгоняюсь до скорости заправского спринтера, и, мысленно забивая на зевак, что посмеиваются с меня, бегущей через весь внутренний дворик больницы, через минуту нагоняю Диму. Хватаю его за руку и резко одергиваю, чтобы он остановился.

Мужчина, крайне недовольный моей выходкой, всё же тормозит. Оборачивается ко мне с некой тщательно скрываемой неприязнью в глубине золотистых глаз, и скрещивает руки на груди.

Я настораживаюсь, внутренне готовясь отбиваться от нападок. Но от промелькнувшей неприязни во взгляде Шевцова предпочитаю отмахнуться, искренне надеясь на то, что она мне всё же привиделась на фоне стресса, который всё никак не отстанет.

– Извини, но у меня нет времени трепаться. Срочный пациент. – Выдавливает он, светя каменным фейсом, и я окончательно понимаю, что что-то не так. Чувствую всем нутром.

– Ты только что никуда не торопился, – начинаю вкрадчиво, пытаясь вывести диалог в адекватное русло, – миловался с Ольгой, а как меня завидел, сразу куда-то бежать понадобилось? Что за детские отмазки, Шевцов? Есть, что сказать, так говори. Напрямую. – Развожу руками, приподнимая плечи.

Сказать, что я в шоке – ничего не сказать. Но приходится ждать, пока Дима, отводя взгляд в сторону входа в поликлинику, заговорит. Потому что желание узнать, что происходит, уже начинает зашкаливать.

– Знаешь, Лия, – вздыхает он, всё же возвращая на меня тяжелый взгляд потемневшей золотистой радужки, – я много девушек повидал за свою жизнь, но в плане гнусности ты почти всех переплюнула. Почти – потому что вы с Ниной вровень идёте по очкам.

Ожидая от коллеги чего угодно, но не этого, шарахаюсь от его холодного обвинения, будто меня по лицу ударили, и делаю два маленьких шажочка назад.

– Дим, ты чего несёшь? Перебрал вчера что ли? – Хмурюсь, ощущая, как меня начинает потряхивать от нервной дрожи. – Ни с кем не перепутал?

Терапевт хмыкает и слегка склоняет голову на бок. Медленно, изучающе оглядывает меня с ног до головы, так, словно впервые видит.

– А ты не промах. – Хмыкает, иронично изогнув уголок рта. – Играть невинную овечку, пряча зубастую челюсть за миловидной внешностью. Вся такая правильная. Чистая. Хорошая. – После этих слов Шевцов сплевывает в сторону, морща нос.

А я… Я просто застываю каменным изваянием. Памятником самой себе.

День сегодня на удивление тёплый. Даже ветерок, который огибает тело, вкупе с осенним солнцем согревает. Но мне до ужаса холодно внутри. От несправедливости. От того, как жизнь раз за разом жалит чужими устами, вынуждая выбирать уединение и одиночество.

Его слова режут по живому. Волна бессильной злости, выступая в качестве защитной реакции, накрывает с головой, и я сжимаю руки в кулаки.

Мне хочется ударить его за то, что он разбрасывается словами и ничем необоснованными обвинениями. Потому что понимаю, что у меня самой нет никаких доказательств, кроме «честного» слова. А в его глазах я – априори гнусная предательница. Аксиома, которая не оспаривается, ведь он уже сделал свои выводы и не желает ничего слушать. По глазам видно.

Не понимая, за что меня обливают помоями с ног до головы, переспрашиваю сквозь стиснутые зубы:

– Объяснись. – Тихо. Почти задыхаясь от ярости. – Чем я успела тебе насолить? Мы даже не общались толком последние дни! Или Оля милостиво поделилась ядом, пока вы лобызались в подсобке?

– Сплетни собираешь? – Ухмыляется Дима, будто бы утверждаясь в своих самых мерзких предположениях насчет меня. – Хотя, чему я удивляюсь, – тянет, ожидая от меня негативной реакции, но я не доставляю ему такого удовольствия.

– Я жду объяснений, – повторяю холодно и чётко, не повышая голос.

Повисает недолгая, но напряжная тишина. Ветерок треплет кроны деревьев. Их жёлто-красные листья срываются с ветвей и красиво планируют вниз, подхваченные этим потоком воздуха. В иное время я бы обязательно засмотрелась на природное явление, тем более в такую погоду, но не сейчас.

Поглощённая ожиданием хоть какого-нибудь адекватного объяснения поведению Шевцова, не сразу замечаю, что у нашего «представления» собрались нечаянные «зрители». Они стоят на расстоянии, как гиены внимательно наблюдая за нами.

Я даже слышу краем уха, обрывки фраз:

«…Парочка поссорилась…»

«…Поэтому служебные романы – такое себе…»

На коже ощущаю осуждающие взгляды. Они прожигают. Давят.

И, когда это давление почти достигает пика внутри меня, Шевцов решает заговорить, неосознанно спасая меня от эмоционального взрыва.

– Мы с Владом давно знакомы. – Произносит Дима тихо. Так, чтобы его слышала только я. – Практически с низов. С того момента, как он переехал в нашу страну. – Склонившись ко мне в упор, нос к носу, шипит не хуже змеи. – Я видел, какой ад он пережил, и в каком дерьме побывал. Но больше всего он страдал по твоей вине, Лия. – Неприязненно вздёргивает верхнюю губу.

Осуждающе ткнув в меня пальцем, терапевт собирается уйти, закончив на этом разговор. Он уже практически делает шаг в сторону, но в последний момент останавливается. Равняется со мной плечом к плечу, и смотрит прямо перед собой, добивая:

– Если бы я с самого начала знал, что ты – та самая Лия, о которой Влад мне все уши прожужжал, ноги б твоей в этой больнице не было. Я бы сделал всё, лишь бы тебя не взяли на работу не только к нам, но и в любые ближайшие больницы города. И если у тебя есть хотя бы капля совести, собери вещички и свали куда-нибудь подальше отсюда. – Выплёвывает он. – Подальше от Влада. Или, поверь мне, – его тон переходит на угрожающий, – на этот раз я сделаю всё, лишь бы вывести твою сучью натуру наружу. Дабы показать ему, кто ты есть на самом деле.

Я ошарашено таращусь на Диму, не в силах сразу осознать весь смысл вылитых на меня обвинений. Это настолько дико. Настолько несправедливо и обидно, что у меня не находится, что ответить. Хоть как-то себя защитить.

– Он мне, как брат. – После короткой паузы, продолжает Шевцов, считая, что я молчу от того, что он вывел меня на чистую воду. – Второй раз я не хочу смотреть на это всё. И не буду.

С каждым его сказанным словом, ощущение удушья, которое комом скапливается в горле, усиливается. На грудь, словно бетонную плиту положили, не давая вымолвить и звука. Поэтому я молчу, боясь подавиться воздухом, стоит мне только открыть рот.

И, словно этого недостаточно, Шевцов бросает через плечо, немного склонившись ко мне:

– Будь ты хотя бы на толику такой хорошей, какой он тебя видит за своими очками влюблённого дебила, не прыгала бы в койку к другому мужику, пока якобы ждала того, кого так искренне любила. – Последние слова Дима говорит язвительно. С презрением. С каком-то, одному ему известным, тайным подтекстом. – Или не демонстрировала бы это настолько явно, что об этом знали все в вашем маленьком городишке.

Решив, что разговор окончен, он уходит, сунув руки в карманы брюк. А я так и остаюсь стоять, как оплёванная, смотря рассеянным взглядом куда-то перед собой, и стараясь не разреветься на глазах у собравшейся вокруг толпы.

Что он имел в виду под всеми этими обвинениями, что хотел сказать всеми фразами, больно жалящими прямо в сердце – мне так и не удаётся осознать. Но одна мысль пульсирует внутри, выжигая сосуды и жилы изнутри:

«Кто действительно страдал из нас двоих, так это – я! Я!»

Мне хочется крикнуть это в спину Шевцову, которого давно и след простыл. Да хоть в пустоту! В воздух! Неважно. Куда угодно, лишь бы вернуть боль, вызванную его словами, обратно хозяину.

За что? Почему? Что я сделала в этой жизни не так? Или это карма за прошлую? Почему, как бы я ни старалась, люди видят во мне кого угодно, но не ту, кем я являюсь на самом деле? Для чего были все эти страдания, если на самом деле Влад и его друг видели всё иначе? А главное – что подразумевается под этим «иначе»?

Вопросы роятся в голове, как улей с пчёлами и с каждой проходящей секундой мне всё больше кажется, что я не выдержу, и произойдёт нечто нехорошее. Неприглядное. Сродни прилюдному нервному срыву.

Схватившись за голову, будто она вот-вот взорвётся, уношусь в сторону нашего корпуса. Залетаю в свой кабинет, на ходу стягивая халат, и бросаю его в сумку. Хватаю личные вещи и кидаю их туда же.

К чёрту комп. К чёрту эту работу. К чёрту этот город. К черту Шевцова и Макеева. К чёрту всех! Ноги моей здесь больше не будет!