Глава 16

День с самого утра выдался тяжёлый.

Пациентов становится всё больше – вирус даёт о себе знать. Так что дел столько, что к обеду у меня, что называется, «глазки в кучку».

Обследуя очередного пациента с гриппом, я мечтаю лишь о том, чтобы скорее закончить с ним и выпить хоть немного кофе, иначе я так до конца рабочего дня не продержусь. А ещё – чтобы врачам разрешили делать шаблоны выписки рецептов, потому что рука ноет от того, что я пишу уже десятое назначение с одними и теми же пунктами, следуя протоколу лечения гриппа.

Как только пациент выходит из кабинета, я буквально вылетаю из него, на ходу бросая ожидающим в коридоре, что у меня перерыв десять минут, и спускаюсь по лестнице на первый этаж, в ординаторскую, чтобы попить кофе.

И сталкиваюсь с Шевцовым у кофемашины.

Поразительное везение!

Решив бороться за кофе до конца, не ухожу, а встаю неподалёку, скрестив руки на груди, и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Демонстративно недовольно пялюсь на коллегу. Так, чтобы терапевт понял, что он меня раздражает, и я его презираю, но избегать не собираюсь. А уж тем более убегать. Хватит с меня. Набегалась.

Шевцов не сразу меня замечает, ибо стоит спиной ко мне. Но как только кофемашина заканчивает делать ему эспрессо, он оборачивается и видит меня. В его глазах мелькает множество эмоций, хотя на лице не дёрнулся ни один мускул. Но на то мы и врачи, чтобы быть если не отличными, то очень хорошими знатоками психологии и уметь читать по глазам и жестикуляции.

Выставив чашку с кофе перед собой, явно обороняясь, он всё же вздыхает и здоровается:

– Эм… Ну, привет, что ли?

Я вскидываю брови, иронично уставившись на мужчину.

– У тебя биполярное расстройство? Или частичная амнезия? К психиатру не думал зайти на досуге?

На лице врача поросль недельной щетины, а под глазами тёмные круги. Некогда ярко-золотистый взгляд потухший, блёклый. Он явно тоже устаёт от большого потока пациентов, а дежурства выходят тяжёлыми, потому что все мы последнее время перерабатываем. Естественно, на голом альтруизме, ибо государство не считает лечение людей и спасение чужих жизней высокооплачиваемым трудом.

Дима скрипит зубами от недовольства моими словами, но его голос остаётся максимально нейтральным.

– Я хотел извиниться. Просто не было подходящего момента.

– Мне твои извинения ни к чему, – обхожу Шевцова и выставляю программу кофемашины на приготовление капучино. – Нужно думать, прежде чем что-то говорить или делать. Для этого эволюция и дала нам такое количество извилин в головном мозге.

Дима усаживается на диванчик в ординаторской и откидывается на спинку, тихо постанывая от удовольствия. Глядя на него, я даже немного завидую, потому что сама мечтаю вот также привалиться и хотя бы полчаса не двигаться, пока моя шея и спина оживают. Но у меня всего десять минут в распоряжении, и толпа недовольных людей, ожидающих своего семейного врача в очереди.

– Я заслужил, – выдаёт он в конце концов, делая глоток крепкого кофе. – Можешь ненавидеть меня хоть до скончания веков, но Влад заменил мне погибшего брата, и я не мог не выстроить свою картину произошедшего между вами двумя. И, поверь мне, если бы ты видела Макеева в таком состоянии, то тоже была бы не лучшего мнения о себе.

У Шевцова был брат?..

– Это не давало тебе права набрасываться на меня, не выслушав хотя бы мою версию, – говорю я и тут же, злясь на саму себя, чуть ли не рычу, – хотя нет! Ты вообще не имел права на меня набрасываться. Тем более прилюдно! Что коллеги теперь думают обо мне и о нас с тобой в целом, боюсь даже представить.

Возникает небольшая пауза, прерываемая только писком кофемашины.

– Я – идиот. – Понуро соглашается со мной Дима и смотрит в потолок.

Взяв в руки вожделенное капучино, с наслаждением отпиваю горячий напиток с молочной пенкой. По телу разливается тепло вкупе с небольшим моральным удовлетворением. Поэтому я повторяю вслух ещё раз:

– Ты – идиот. Я бы добавила ещё одно неприличное прилагательное, но не буду опускаться до твоего уровня. – Фыркаю.

– Один-ноль в твою пользу, детка, – подмигивает золотистым глазом Шевцов. И, мне кажется, что градус напряжения между нами становится чуть меньше. – И всё же, я искренне сожалею о своем поступке и прошу прощения.

Около минуты я молчу, думая, стоит ли прощать Диму или нет. За это время выпиваю практически всю чашку капучино, и понимаю, что чувствую себя намного лучше. Причём во всех смыслах этого слова.

Потому что решила не тяготить себя негативом.

– Считай, что ты прощён. Но! – Поднимаю указательный палец вверх. – С тебя одна замена. Безвозмездная.

– Не-е-ет, – горько стонет терапевт, понимая, о чём я. – Это слишком жестоко. Особенно сейчас.

– Да что вы говорите! – Возмущаюсь. – И это говорит мне человек, из-за которого у меня куча лишних дежурств в этом месяце!

– Погоди, – Дима непонимающе хмурит брови и чешет лоб, убирая с него растрёпанную чёлку. – Произошло что-то, чего я не знаю?

– Именно. Из-за тебя я чуть не уволилась и сбежала в тот день с рабочего места.

Я решила не посвящать мужчину во все подробности, но вдоволь поиграть на совести, ибо поделом. Небольшая месть.

– Ля-я…– Тянет он и виновато смотрит на меня снизу вверх. – Так все эти переработки – не попытка избегать Влада?

Я утвердительно киваю, добивая терапевта окончательно.

– Зава? – Одно слово, и я снова киваю. – Я поговорю с ней прямо сейчас. – Шевцов собирается подняться, но я только хмыкаю.

– Поздно, я уже почти всё отработала. Так что лучше облегчи мои муки и немного разгрузи. Возьми себе одно моё дежурство и ты прощён. Целебный сон – лучшее средство от ненависти, – теперь я подмигиваю мужчине и улыбаюсь уже не так враждебно.

– Лия… – Дима собирается выпалить целую тираду, я вижу это по его виноватому лицу, но я жестом руки останавливаю его.

– Не нужно. Сделанного и сказанного не вернуть и от твоих слов мне легче не станет. Достаточно того, что ты хотя бы понял, что поступил, мягко говоря, некрасиво. В следующий раз, возможно, будешь думать о другом человеке и о последствиях.

На этом я решаю закончить наш диалог и покинуть ординаторскую, потому что мои десять минуточек отдыха вышли и мне нужно идти наверх, чтобы продолжить приём пациентов.

Но, когда я касаюсь дверной ручки, до меня доносится тихий голос Шевцова:

– Он не выходил из запоя долгое время. Почти не спал ночами. И всё твердил твоё имя, неважно, в пьяном бреду или во сне. Ничего не рассказывал, когда я пытался расспросить. Ну, и я решил разговорить Влада на пьяную голову. И то лишь частично узнал, что и к чему. Как-то раз он со злости сказал нечто вроде «Как она могла оставить меня, обещала ведь ждать!», и разгрохал вискарь об стену.

Я стою спиной к Диме и безумно рада этому факту. Я с силой сжимаю ручку двери, но не спешу выходить. Хорошо, что он не видит весь спектр эмоций на моём лице.

– Картинка была не целой, вот я и сделал свои выводы. О чём сожалею. Столько лет мечтал посмотреть в глаза той самой Лие и высказать всё, что я о ней думаю…

– Что ж, сбылась мечта идиота, – бросаю я и всё же решаю уйти на данной ноте.

Если продолжу слушать – не смогу нормально работать. Достаточно того, что Шевцов извинился. А остальное… Остальное уже не так важно.

Тихонько захлопнув за собой дверь, выхожу в коридор, и только здесь позволяю себе судорожный вдох и выдох. Медленно считаю про себя до пяти и, на удивление, этого хватает, чтобы абстрагироваться. Прийти в себя. Забыть то, что говорил Шевцов о Владе.

Я обязательно подумаю обо всём, но позже. Сначала работа, а затем всё остальное.

Понимаю, что прошло уже больше десяти минут и нудные бабульки в очереди будут скофнить и покрывать меня отборными словечками на чём свет стоит, но ничего не могу с собой сделать. Ноги не идут вперёд, и мне буквально приходится заставлять себя подниматься по лестнице на второй этаж.

Поверить не могу… Влад точно так же, как и я, мучился всё это время. Болел. По-своему, но болел. А я ведь всегда считала, что он радуется жизни в новой стране. Представляла, что он нашёл себе красивую девушку, вроде той, что заявилась к нему – всю из себя фифу с лоснящимся блондом и накаченными губами. И даже не вспоминает обо мне.

Крепко сжимая руками перила, замечаю, что остановилась прямо посреди лестницы лишь тогда, когда очередной проходящий мимо человек случайно задевает меня и, обернувшись, извиняется.

Так. Всё. Нужно поспать. Переработка, дежурства и постоянные эмоциональные потрясения до добра не доведут. Уже прогонять начала.

Тряхнув головой, отключаю все лишние мысли и эмоции, и чуть ли не бегом возвращаюсь в свой кабинет. Не успеваю сесть в кресло и повесить на шею фонендоскоп, как в дверь, не постучавшись, врывается та самая бабуля, которая возмущалась больше всех, когда я уходила на обед.

– Голубушка, скок же вас ждать-то можно? – Шамкает она, с трудом передвигая ноги. – Меня ж так сердечный приступ хватить-то! – Восклицает она и хватается за сердце.

Я мысленно вздыхаю, отмечая, как она «незаметно» поглядывает на меня из-под полуопущенных век, и встаю, чтобы взять её под руку и усадить на кушетку.

– Присаживайтесь, не стойте. – Помогаю старушке сесть, и не успеваю толком начать осмотр, как до меня доносится ругань из коридора.

Не проходит и пары секунд, – в дверь вламывается кудрявая блондинка. Закрывает её перед чьим-то носом, шипя не хуже змеи:

– Я вообще-то до бабули занимала!

Не прерывая уже начатый осмотр старушки, которая заохала пуще прежнего, стоило девушке ворваться в мой кабинет, тянусь за тонометром, чтобы замерить давление бабуле, и бросаю наглой пациентке:

– Выйдите и подождите за дверью. Я позову, когда будет ваша очередь.

Не желая даже удостаивать взглядом вошедшую, креплю манжету на предплечье пожилой женщины, смотрящей на блондинку с хитрым и довольным прищуром, и снимаю с шеи фонендоскоп, чтобы приложить мембрану к локтевому сгибу, на вену.

– Эта… – Девушка не собирается послушно выходить из кабинета и решает идти до конца. – Женщина, – всё же подбирает слово после секундной заминки, но «женщина» из её уст звучит, как ругательство, – была после меня.

Понимая, к чему ведёт накалённая ситуация, решаю всё же прервать измерение давления, и выпрямляюсь, чтобы посмотреть на ту, что не понимает с первого раза, и предпочитает конфликты.

Фонендоскоп практически выскальзывает из моих рук, стоит мне разглядеть пациентку. Я едва успеваю снова сжать свои ладони и не выронить инструмент.

Это она! Та самая девушка, что внезапно нагрянула в квартиру Влада с тортиком!

Что она тут делает? Неужели настолько отбитая, что пришла разбираться со мной из-за Влада прямо в поликлинику?

Стараясь удержать лицо, произношу максимально монотонно и нейтрально, делая вид, что не узнала блондинку:

– Девушка, ещё раз повторяю, выйдите и подождите в коридоре. Пациентке стало плохо, поэтому я должна принять её вне очереди. Таковы правила.

«Вежливость, Лия. Помни о вежливости.» – Настойчиво твержу себе.

Но она даёт брешь, стоит мне услышать ответ кудрявой фифы Влада.

– А разве у нас не равные права в данной ситуации? У неё – давление, а я – беременна! Вы обязаны принять и меня тоже!

Вскинув брови, ошарашено смотрю на красивое кукольное личико с большими голубыми глазами. И не могу поверить в то, что только что услышала. Осознать всю ситуацию. Все пазлы в голове собираются за доли секунд в единую картину.

Я понимаю, почему она пришла в тот день к Владу с тортиком. Понимаю, что именно хотела сообщить.

А ещё понимаю, что Влад, зная всё это, зная, что девушка явно беременна от него, соврал мне! Точнее, ничего не сказал. Утаил, бессовестно переспав со мной.

Сердце бешено колотится в груди. Перед глазами появляются серые круги. Ещё чуть-чуть и помощь нужно будет оказывать мне. Поэтому первое, что я делаю – заставляю себя дышать. Медленно и глубоко.

– Чего застыла? – Стервозно переспрашивает блондинка, так и не дождавшись от меня ответа. – Сделай уже что-нибудь! Назначь капельницу или ещё что! Меня рвёт фонтаном! Уже запарилась бегать к унитазу!

Она что, не узнала меня?

Эта мысль бьёт по вискам. Оглушает. Но следом помогает прийти в себя. Взять себя в руки. Я – врач, и мой долг оказать ей помощь, кем бы она ни была.

Неважно, что я чувствую. Неважно. Главное – исполнить свой долг.

– Хорошо. Минуту. Я позову медсестру. Она замерит вам давление, – обращаюсь к старушке, и снова перевожу взгляд на блондинку, – а затем осмотрю вас.

Вообще я всегда работаю с медсестрой, но сегодня она отпросилась, и я думала, что справлюсь одна, но по закону подлости, именно сегодня начался поток пациентов, и если до этого момента я успевала, то теперь нужно идти и звать медсестру из другого кабинета.

Что я и делаю. Благо, Наташа работает практически в соседнем кабинете, и без вопросов отпускает свою медсестру мне помочь.

Как только Аня, медсестра Наташи, начинает замерять давление бабуле, я подхожу к блондинке, сидящей на стуле, в котором обычно сидит медсестра, что работает со мной. Закинув ногу на ногу, она нетерпеливо, нервно дергает стопой и окидывает меня недовольным взглядом исподлобья, даже не пытаясь скрыть презрение.

Видимо, она и вправду меня не узнала. Да, девушка раздражена, но явно не тем, что когда-то видела меня в квартире Влада. Её просто бесит, что кто-то проигнорировал её слишком важную персону.

Проведя необходимые манипуляции и задав несколько вопросов, хмурюсь. Выясняется, что рвёт её далеко не «фонтаном», как она выразилась, а просто подташнивает. Да и на учёте у гинеколога она не стоит.

– Почему? – Задаю очевидный вопрос.

– А разве непонятно? Срок ещё маленький. – Фыркает блондинка, которую зовут Нина, и протягивает мне УЗИ.

Дрожащими пальцами беру снимок из её рук и невидящим взглядом смотрю на чёрно-белые «эхомазки». Мне не с первого раза удаётся разглядеть ту необходимую информацию, что нужна мне, как врачу. Потому что…

«Это его ребёнок. Ребёнок Влада.» – Стучит набатом по вискам.

И я не могу думать больше ни о чём другом.

В груди зреет что-то похожее на ненависть, но хуже. Оно чёрное, мрачное, склизкое и противное. Оно душит меня изнутри. Пожирает все мысли. Охватывает сознание.

Но не к Нине, нет. К Владу.

Как он мог… Я просто не могу в это поверить! А я ведь… Я ведь почти снова доверилась ему. Почти перешагнула ту черту невозврата.

Мразь… Какая же. Он. Мразь. Даже думать противно, что он наплёл этой девушке, раз так легко навешал лапши и на мои уши. Как его совесть не мучает? Как он вообще спит по ночам?

Тот диссонанс, что происходит в моих мыслях, однако, не мешает мне отчеканить привычные для врача фразы:

– Вам нужно встать на учёт к гинекологу. – Протягиваю снимок обратно. Нина берёт его в руки и презрительно поджимает губы, глядя на меня, как на недостаточно квалифицированного специалиста. – Срок уже больше двенадцати недель – это не маленький срок, как вы выразились. Гинеколог у нас сидит напротив, а я – семейный врач. Вы ошиблись дверью.

Я не узнаю свой голос. Он бесцветный и в то же время резкий. Грубый.

Мне больно. Так больно, что хочется кричать. Но эта буря внутри меня никак не отражается снаружи. Разве что выражение моего лица стало чуточку злее.

– Вы издеваетесь? – Практически на ультразвуке пищит блондинка. – Это мне что, снова занимать очередь? Вы видели, сколько людей стоит в кабинет напротив?! Да я на вас жалобу напишу!

– Ох-ох! – Заслышав писк беременной девушки, бабуля показательно охает и закатывает глаза, явно намекая, чтобы эту истеричку поскорее вывели из кабинета.

И я с ней полностью согласна, потому что двух актрис итак достаточно на мои рабочие квадратные метры.

– Нина, успокойтесь, пожалуйста. Вам нельзя нервничать. – Спокойно произношу я, и кладу руку ей на плечо.

– Вот именно, что мне нельзя нервничать! – Девушка бесцеремонно сбрасывает мою руку, дёрнув плечом. – А поход в вашу шарашкину контору отнял у меня бесчисленное количество нервов! – Продолжает громко возмущаться блондинка, никак не желая успокаиваться.

Я смотрю на Аню, и между нами происходит молчаливый диалог.

Она стреляет глазами на охающую бабулю, жалующуюся на то, что внуки стали ей реже звонить, и что вообще вся молодёжь нынче испорченная. Показывает мне пачку каптоприла, которую держит в руках. Мол, таблетку от давления уже дала, разбирайся дальше сама. И бессовестно бросает меня, выходя из кабинета.

А после… После начинается настоящий театр абсурда.

Из коридора в кабинет врывается ещё один недовольный пациент, и принимается сходу ругаться с Ниной и бабулей, имя которой я так и не успела узнать. Всё это дело замечает Дима, случайно проходящий мимо распахнутой настежь двери моего кабинета, и, видя, что я уже просто смотрю на всё и даже не пытаюсь что-то предпринять, ибо бесполезно, начинает выводить мужчину, доказывающего, что температура тридцать семь и один требует срочного вмешательства доктора.

Как только Шевцов разбирается с ним и захлопывает дверь кабинета изнутри, я беру на себя бабулю, хватающуюся за сердце, и начинающую заваливаться на кушетку. Ловлю золотистый взгляд Димы и глазами стреляю в сторону блондинки, умоляя его, чтобы он сам с ней разобрался.

– Отведите Нину к гинекологу, пожалуйста. Попросите без очере… – Говорю я, но не успеваю закончить фразу, потому что взгляд терапевта, направленный на Нину, мрачнеет с каждым мгновением.

– Что ты тут делаешь?

На удивление, девушка, в свою очередь, не накидывается на Шевцова с теми же претензиями и с тем же гонором, как на меня. В её широко распахнутых синих глазах царит испуг.

Она не сразу находит, что ответить.

– Дима, я… Мне нужно было к врачу на контрольный осмотр. – Оправдывается она, и тут до меня доходит.

Шевцов – друг Влада. Конечно, он знает Нину.

– Ты ошиблась кабинетом. – Чеканит он и, подхватив блондинку под локоть, поднимает её с кресла. – Это чужое рабочее место вообще-то. Пошли со мной.

И бесцеремонно выдворяет её из кабинета, не дожидаясь согласия.

Дима непривычно груб. На его лице выражение всепоглощающей ненависти и презрения. Не то, что Нина, даже я на мгновение теряюсь. А смотрит Шевцов не на меня… Когда он устроил ту сцену с обливанием меня помоями прилюдно, даже тогда он не смотрел на меня так, как на блондинку.

– Ну и страсти у вас тут творятся, голубушка, – цокает языком старушка, возвращая меня в реальность. Выглядит она при этом до странного довольной и уже не такой больной, как минуту назад. – Санта-Барбара настоящая! Как вовремя я решила в поликлинику забежать давление измерить.

Да уж, точно… Вовремя.