Глава 18

Разбудил меня мягкий, но довольно настойчивый утренний свет – какого не могло быть в нашей с Юлькой комнате, потому что окна на ночь мы всегда плотно зашторивали.

По привычке потянувшись к телефону, я широко зевнула… и ойкнула, ткнувшись рукой в странное препятствие. Пошарила по нему рукой, телефона не обнаружила, зато поняла, что препятствие… оно не совсем препятствие. Оно – тело. Чужое, теплое, гладкое тело – рядом со мной, прямо в моей постели.

Распахнув глаза, я уставилась на закрывающую мне обзор крепкую мужскую спину. Проглотила слюну, поморгала, пытаясь выгнать из головы сон… и постепенно все вспомнила. В том, числе и то, что «моя» постель… она вовсе и не моя.

Расплывшись в сонной улыбке, я еще раз прокрутила сей замечательный факт у себя в голове.

Уже второй раз в жизни я ночую дома у Виктора Алексеевича, и вчера мы с ним… занимались сексом. Ну, или почти сексом. И еще, кажется, вчера на меня снизошло откровение, которое в ближайшем будущем должно это «почти» исправить на «уже».

Протянув руку, я хотела запустить ее Знаменскому под мышку и прижаться плотнее к этой замечательной, теплой спине, как вдруг передумала. Кто это там говорил вчера, что я готовить не умею?

Я глянула на настенные часы, вспомнила, что наша с ним лекция (вот так прям и подумала – «наша лекция!») сегодня только в двенадцать, а это значит, что вполне можно успеть соорудить какой-нибудь особенный завтрак, и поразить этого привереду своими кулинарными способностями. Потому что, хоть к «пастам кон базиликам» я и непривычная, а все ж готовить – в том числе и для младшего брата, когда родители временно забывали, что в их жизни есть что-то еще, кроме водяры – мне приходилось, и не раз.

Как можно осторожнее выскользнув из-под одеяла, я натянула брошенную в кресло вчерашнюю футболку Знаменского и тихонько прокралась к выходу. На пороге обернулась. Потревоженный во сне, но все еще не разбуженный, Виктор Алексеевич откинулся на спину, бесцеремонно заняв «мое» место в кровати, и назад дороги уже не было. Да я и не хотела – порадовалась лишь, что успела встать до того, как он придавит меня телом. За свое терпение этот мужчина определенно заслуживал завтрак в постель.

В квартире стояла приятная, ранне-утренняя тишина. Перерезая коридор, лежали на полу солнечные, косые тени,  тикали часы в гостиной, будто приглашая зайти и полюбоваться элегантным дизайном и дорогой мебелью. Однако у меня были не самые приятные воспоминания об этом месте, и я быстро прошла мимо него на кухню.

А вот это место мне определенно нравилось – хоть вчера мы и не успели убраться. В раковине и на столе стояла грязная посуда, на плите – пустая кастрюля с остатками томатного соуса.

– Тээк… – пробормотала я, оценивая ситуацию. Определенно, завтрак в постель откладывался – не в этом же гадюшнике его готовить.

  Прямо на футболку надев тот самый передник, в котором вчера ужинала, я быстренько составила в раковину и перемыла всю посуду, напевая себе под нос песенку из детского мультфильма. Сковороду мыла с особенной осторожностью, чтобы не получилось, как в том анекдоте про тещу и тефлоновое покрытие…

Поискав, нашла, куда убрать посуду для готовки, подвесила головой вниз бокалы на специальное устройство над гранитной столешницей. Вытерла столы и прочие плоскости, вымыла полы найденной в шкафу тряпкой, вытащила все нужные ингредиенты и принялась, наконец, готовить свой фирменный «завтрак в постель»…

Когда все было закончено, кухня блестела и благоухала, а на узорной тарелочке посреди стола высилась горка только что испеченных оладий с изюмом. Все было идеально, кроме одного – мусорный пакет в ведре требовал немедленного выноса.

Почесав в затылке, я прикинула. Мусоропровод в таком престижном доме, само собой, расположен на каждом этаже, но далеко он или нет – я не видела. Выходить из квартиры рискованно – мало ли, соседи встретят. С другой стороны, нам со Знаменским придется ведь из нее выйти в любом случае – тот же риск.

Надо полностью одеться – решила я. Тогда, если кто встретит – могут подумать, что студентка пришла на дополнительные занятия, или по какому другому делу. По работе коллега, например. Но мусор надо было вынести однозначно – не к двери же его прислонять.

Сходив в ванную за своей одеждой, я поддела под футболку юбку, накинула сверху куртку, подняла мусорный пакет и вышла из квартиры.

В шикарном подъезде было так же тихо, как и в самой квартире – будто утренняя суета огромного городского муравейника не касалась благородных донов, населяющих этот дом. Массивная каменная лестница давила гулкой пустотой, кнопки над мерцающим хромом лифтом не горели – ясно указывая на то, что лифт стоит, а не приближается.

Убедившись, что дверь в квартиру сама по себе не запрется, я тихонько вышла и направилась в сторону этого самого лифта – где-то там, за ним, по моему разумению, и должен был находиться мусоропровод.

И я оказалась права! Благополучно обнаружив закрытое и довольно чистое помещение с надписью «Только Органический Мусор», я с удовольствием избавилась от неприятно пахнущего пакета. Развернулась, чтобы идти обратно… и замерла, скованная страхом.

Непонятно как успев так быстро доехать до высоких этажей, лифт торжественно дзынькнул, объявляя прибытие. Заметавшись в панике, я вжалась в углубление между коридором и дверью мусоропровода – совершенно не представляя себе, что скажу, если мимо меня пройдут жильцы остальных трех квартир на этаже. Спрятаться в саму комнатку – без скрипа двери и высовывания моей задницы в коридор – было невозможно. Оставалось уповать на безразличие соседей Знаменского ко всякого рода посторонним личностям, шляющимся по их лестничной клетке.

По удаляющемуся звуку шагов я вдруг поняла, что приехавший направляется в противоположную от меня сторону, а именно, в сторону квартиры Знаменского, потому что слева от лифта никаких других квартир не было – его «нижний пентхаус» занимал почти половину этажа. Осторожно выглянула – благо нежданный гость не мог идти лицом ко мне – и с удивлением уставилась на явно пожилую, немного сутулую женщину в шапке и пальто с каракулевым воротником, уже успевшую подойти к нужной двери и давящую на звонок.

Нет, я, конечно, помнила, что к Знаменскому три раза в неделю приходит уборщица – он мне это еще в прошлый раз говорил. Однако, почему же он не отменил ее сегодня, зная, что оставляет меня у себя ночевать? Неужели забыл? Да… хороша бы я была сейчас – голая, у него в постели…

Дверь резко распахнулась, в проеме показался запахивающий халат и протирающий один глаз Виктор Алексеевич.

– Ну, и как тебя угораздило захлопнуться?.. – начал было он и замолчал, внезапно «прозрев». Вытянул шею, выглядывая из-за плеча гостьи – явно не понимая, почему, вместо «захлопнувшейся» меня видит перед собой эту женщину, потом перевел на нее взгляд и устало вздохнул. – Привет, мам. Что опять случилось?

***

«Мама»?! У меня внезапно ослабели колени. Я не знала, что поразило меня больше – то, что какие-то невероятным образом в наше личное со Знаменским пространство затесалась «мама», или что у Виктора Алексеевича в принципе есть «мама». Наверное, где-то в глубине души мне казалось, что такие, как Знаменский, рождаются уже взрослыми, с сигаретой в пальцах и циничной усмешкой на губах.

Пропуская мать в дом, он вдруг встретился со мной глазами. Растерянно поморгал, потом будто решился и махнул мне, чтоб шла в дом.

– Мам, тут у меня как раз… – он замолчал, явно не зная, как меня представить.

Дама обернулась в дверях, весьма знакомым образом вздернув на меня бровь.

А я вдруг испугалась. Не дай бог Знаменский представит меня, как любовницу – что обо мне будет думать женщина старой закалки? Пришла к сыну в гости, а у него в гостях шлюшка на двадцать лет моложе?..

– Домработница я… Катерина… Здрассте… – деловито вытирая руки о передник, который, к счастью, забыла снять, я подошла, кивнула пожилой даме, и протопала мимо нее в квартиру.

– Домработница? – услышала я удивленно-надменный голос. – У тебя же Люся была… Такая приличная женщина… Зачем тебе эта пигалица? Что она умеет?

– Мама… не заставляй меня жалеть, что я открыл дверь. И, вообще, что за появления с утра пораньше? Почему ты не позвонила? Я бы сам подъехал…

– Нежели МАТЬ не имеет права зайти и посмотреть, как живет ее сын?.. Или я снова «невовремя»?! О, я хорошо помню, какой притон я тут застала в последний раз… Витенька, я же волнуюсь… Месяц не могла спать спокойно после всего этого ужаса!

– Какой притон, господи… Коллеги собрались на новогоднюю вечеринку…

– Да-да, помню… Кажется, тут было костюмированное представление… женщины-зайчики и мужчины в костюмах католических священников…

– Мама… я едва сдерживаю руку, чтобы она не указала тебе на дверь…

Прижавшись к стене кухни, я слушала и не верила своим ушам. Ничего себе, мама с сыночком общаются... У меня с моей пьянью и то отношения душевнее…

Положение надо было спасать, потому что если Знаменский выставит из квартиры родную мать, настроение у него будет такое, что одно лишнее слово, и я вылечу следом…

Высунувшись из кухни, я громко позвала.

– Виктор Лексеич, вы завтракать когда будете?

– Эээ… – ответил «Виктор Лексеич».

– Сделай-ка и мне чаю, дорогуша…  - милостиво разрешила мама «Виктора Лексеича».

Я пожала плечами. Запросто. На роскошной кухне я уже вполне освоилась и не видела никакой проблемы в том, чтобы пригласить еще одного человека к завтраку.

– И подай в столовую, будь любезна.

Я замерла с горячим чайником в руках. Да уж, маман без комплексов… Может еще и меню огласить? Но, раз назвалась груздем… Я стиснула зубы, нашла поднос, водрузила на него чашки с прочими принадлежностями… Еще раз вздохнула и пристроила на свободное место тарелочку со своими фирменными оладьями. Эх не оценят мое творение… А я так старалась.

В кухню ворвался взбешенный Знаменский.

– Какая домработница? – зашипел он. – Какой завтрак? Что ты несе…

И замолчал на полуслове, оторопело оглядывая идеально убранную кухню и поднос.

Мне вдруг стало дико неудобно за самодеятельность. Действительно, с какой стати, во второй раз переночевав у человека дома, я вдруг решила, что имею право распоряжаться на его кухне? А эти дурацкие оладьи? Вот сейчас подумает, что я клуша деревенская – лишь бы оладий с пельменями нашлепать да пожрать... Еще и косу заплела, чтоб волосы не мешали… Тьфу… У него небось женщины знакомые к готовке пальчиком не касаются, в ресторанах завтракают…

– Ты… как ты… когда? – он явно растерял все свое красноречие.

Я захлопала ресницами, изо всех сил стараясь не разреветься.

– Виктор Алексеевич, я… извините, я не подумала…

– Что здесь происходит? – в кухню с достоинством вплыла мама. – Витенька, прошу тебя, не бегай от меня, я пришла обсудить с тобой очень важную тему.

Знаменский скривился.

– Что на этот раз? В городе появилась банда велосипедистов? Или власти опять пытаются гипнотизировать народ через телевизор?

– Зря смеешься… - мать невозмутимо подцепила двумя пальцами оладью из тарелки и отправила ее в рот. – Эти власти еще и не до такого додумаются, с них станется… Но пришла я не по этому поводу…

Она просто до смешного меня не замечала – как если бы я и в самом деле была прислугой, которой не стесняются, считая ее почти мебелью. Даже распробовав мою вкуснятину и одобрительно помычав, никак не отметила мое в ней участие – бровью не повела в мою сторону.

Именно поэтому я осталась, а не ретировалась из вежливости, дав им поговорить – было понятно, что уж что-что, а на меня этим двоим точно наплевать. Хотя, если уж на чистоту, мне тоже было плевать, о какой-такой «важной теме» пришла поговорить мать Знаменского – я думала лишь о том, как оправдаться за свое бесцеремонное хозяйничанье на его кухне. Ведь даже и в том, что мать вломилась в такой неподходящий час и выносит Виктору Алексеевичу мозг, была моя вина – если бы он не подумал, что я «захлопнулась», он и дверь бы, наверное, не пошел открывать…

– Ближе к делу… – поторопил Знаменский, явно теряя терпение.

Мама поджала губы.

– Извини, сынок, я забыла, что тебя могут до такой степени не интересовать дела матери… Хорошо-хорошо. Я скажу. Ко мне вчера приходила Оля…

Он высоко поднял брови.

– Оля? К тебе?! Зачем?!

Мадам Знаменская поджала губы.

– В отличии от тебя, ей не все равно, как коротает дни пожилая женщина, у которой серьезные проблемы со здоровьем… Но это не важно, – она подняла руку, предупреждая сердитую тираду, которой готов был разразиться Виктор Алексеевич. – Она предложила мне лечь на обследование… вот в эту клинику, – покопавшись в сумочке, женщина достала какой-то проспект и протянула ее сыну. – Если ты готов оплатить…

Знаменский недоуменно повертел брошюру в руках, вглядываясь в красочные картинки и лозунги.

– Мам, это ведь лажа какая-то… Омолаживающие коктейли? Диагностика кармы? Групповая терапия для женщин, обеспокоенных глобальным потеплением? Что это за хрень?..

Мадам Знаменская с возмущением выдернула брошюру из его рук.

– Что за выражения?! Правильно твоя жена сказала – ругаешься как сапожник, предложения без мата не можешь сказать… И ведь какое воспитание! Сколько сил в тебя вложили, сколько денег ушло на твое образование…

Она еще что-то говорила, долго и нудно костерила сына за невоспитанность, за распутство, за невнимание к ее, матери, болячкам и одиночеству… корила его бессонными ночами и вложенными деньгами… Знаменский морщился, вздыхал, что-то, кажется, отвечал…

Но я уже не слушала. Точнее не слышала. Топя все окружающие звуки, оглушительной дробью вбивалось в мои уши непостижимое, неуместное, совершенно неприменимое ко мне и к этому мужчине словосочетание – «твоя жена».

***

Отправив меня в спальню и самолично напоив мать чаем, Знаменский все же выпроводил ее, вызвав такси и пообещав оплатить все, что она пожелает – лишь бы отстала.

Меня же снова охватило тупое оцепенение. Несколько раз я порывалась встать и уйти, но для этого нужно было пойти в ванную, забрать оттуда свою остальную одежду, обуться, проскользнуть мимо кухни… Да еще и объясняться пришлось бы, отчего так поспешно сбегаю… И я оставалась сидеть на кровати, глядя в одну точку, потому что ни на что другое не было моральных сил.

Почему и с какой стати я решила, что такой лакомый кусочек, как Знаменский, в тридцать семь лет будет еще не занят, я и сама не понимала. Все совершенно логично – отношения с женой охладели, зашли в тупик, захотелось новизны и остроты. Иными словами, «свежатины». Отправил жену в отпуск и развлекается себе с молодой любовницей – почему бы и нет? Вполне возможно даже, что по обоюдной договоренности – раз не постеснялся привести меня домой, в супружескую постель…

А что не сказал ничего? Во-первых, я не спрашивала. А какой ему интерес палиться без надобности? Во-вторых, может, самому неприятно со мной так поступать, хоть никаких обещаний он мне и не давал.

Но ведь вещей женских в шкафу нет… - закрался в голову слабенький, робкий шепоток надежды. Хоть что-нибудь бы осталось от женщины, если она просто уехала… Может они временно расстались?

В комнату вошел Знаменский, жуя оладью.

– Остыли, но вкусно, – лаконично похвалил он меня. – Я оценил, Семёнова. И уборку тоже.

Я хмуро подняла на него глаза. Какая ирония… Еще полчаса назад я волновалась, что он отругает меня за эту самую уборку и оладьи… Теперь это все казалось такой мелочью – просто тьфу.

– Ваша жена небось так не умеет… – пробурчала я, сама понимая, насколько это глупо и по-детски это звучит.

Он прекратил жевать, осторожно проглотил.

– Моя… кто?

– Жена! – почти прокричала я и тут же обхватила себя руками, заставляя успокоиться. «Не люблю истеричек», вспомнилось вдруг – и очень кстати. Хотя, непонятно, зачем мне теперь нужно это «люблю-не люблю». Как будто я планирую и дальше продолжать встречаться с женатым мужчиной…

– Ты тут напилась что ли в одиночестве? Какая жена? Я в разводе уже два года, – морща брови, Виктор Алексеевич подошел и сел рядом.

Ага, в разводе…

– Бывшую не называют женой… – я нахмурилась в ответ. Его категоричный ответ обескуражил меня, но не настолько, чтобы тут же поверить и броситься в его объятья.

– Кто кого назвал женой? – его глаза внезапно расширились в понимании. И повеселели. – А… мама, помню... Что, Семёнова, неприятно ревновать?

Я покраснела.

– Я вам повода не давала. У нас ничего не было с Владом.

Он совсем развеселился.

– Ну, извини, дорогая. Тут я не могу похвастаться подобным – у меня с моей женушкой мнооого чего было… по крайней мере до тех пор, пока я не узнал, что она трахнула того диджея из клуба…

Ах ты сволочь! Я вскочила на ноги.

– У вас есть хоть капля совести?! Как можно такое говорить при… другой женщине?

Знаменский откинулся на локти, наблюдая за мной с откровенным удовольствием.

– Знаешь, в гневе ты нравишься мне даже больше, чем когда смеешься… Придется злить тебя почаще.

Чувствуя, как кровь закипает у меня в жилах, я стиснула кулаки и огляделась.

– Ищешь, что бы еще об стену грохнуть? – заинтересованно спросил Виктор Алексеевич.

– Ищу… – процедила я сквозь зубы.

Он поднял руку, указывая на что-то в углу комнаты – у трюмо.

– Могу предложить вооон ту напольную вазу с сухостоем – это как раз подарок жены… бывшей жены, – поспешно добавил он в ответ на мой тяжелый взгляд.

Я подскочила к высокой керамической вазе с торчащим из нее бамбуком.

– Точно?

– Валяй. Только не в окно.

Более не сдерживая себя, я схватила несчастную безделушку, выдернула бамбук, выкинула его к чертям собачьим и изо всех сил звезданула «подарком жены» о противоположную стену. Как и в прошлый раз, облачко керамических обломков и осколков взорвалось и посыпалось по обоям вниз.

– Полегчало? – даже не поморщившись, спросил Знаменский.

Я молча кивнула, кусая губы.

– Страшно представить себе, что бы ты сделала, если бы я и в самом деле был женат.

– Почему твоя мама сказала «жена», а не «бывшая»? – чувствуя, что вместе с гневом меня покидают силы, я упала в кресло, как нельзя кстати обнаружившееся совсем рядом.

– Потому что мама – наивная, доверчивая женщина. Она обожает Олю и мечтает, чтобы она снова стала «женой» и родила ей внуков. Только не понимает она, что Оля – не милая и очаровательная кошечка, которой ей представляется, а хитрая и изворотливая... – он запнулся на мгновение, подыскивая подходящее слово, – тварь. Каким-то непостижимым образом она смогла убедить маму, что в нашем разводе виноват я. Потому что, видите ли, я мало уделял ей внимания…

– Так же мало, как и самой маме? – невольно вырвалось у меня.

Его лицо сразу же замкнулось.

– Давай ты не будешь учить меня, как строить отношения с близкими мне людьми.

– Прости…

Он вдруг хмыкнул.

– Что ж, хоть какая-то польза от этого неприятного разговора…

– В смысле? – не поняла я.

Знаменский встал, подошел к противоположной стене и потрогал ногой осколки.

– Никогда не любил эту вазу… – пробормотал он.

– Да скажи уже! – снова начала раздражаться я.

Он повернулся, с легкой усмешкой на губах.

– А сама не замечаешь?

Я слегка нахмурилась. О чем это он?..

– Ты наконец-то перестала мне «выкать», Семёнова. Иди, собирай обломки – нам пора в универ.