Глава 24

Вдруг Марк как будто переключился.

— Спасибо вам, что приняли, — сказал он моей маме. — Не буду больше отнимать ваше время…

— Нет, что ты, ты совсем не отнимаешь… Я только рада…

Марк недвусмысленно посмотрел на меня, потом на Яра.

— И все-таки… Не буду больше вас беспокоить.

Он встал из-за стола и направился к двери.

— Но если у вас будут какие-то вопросы со здоровьем… Если вам что-то вдруг понадобится — не важно что. Звоните мне напрямую. В любое время. Я помогу!

Мама тут же просияла, даже начала заранее благодарить за все.

Я смотрела на него, уже стоящего на пороге, и ощущала, как во мне растёт странное раздражение. Не знаю, чего я ждала — но абсолютно точно не этого.

Возможно, я думала, что он начнет настаивать, чтобы я все-таки с ним поговорила, начнет преследовать меня, заставлять, просить. Я уже внутренне напряглась, готовясь изо всех сил сопротивляться. А он — просто взял и ушел. Зачем вообще приезжал тогда?

— Не забудьте, — повторил он маме. — В любое время!

И тепло улыбнулся. Настолько естественно и просто, что я вдруг почувствовала, как у меня внутри всё сжимается. Мама провожала его благодарными глазами, а я стояла рядом и не знала, что сказать. Я будто осталась за кадром, ненужная, лишняя.

Он развернулся и пошел к калитке. Ни одной попытки задержаться, ни малейшего намёка на то, что ему важно со мной поговорить. Ни взгляда в мою сторону. Ничего.

Всё происходило не так, как я себе представляла. Какая-то часть меня вдруг ощутила пустоту. Я привыкла к его натиску, к его преследованию, к уверенности, что он не отпустит. А теперь — будто ему резко стало всё равно.

Я поймала себя на мысли, что жду: вот сейчас он оглянётся. Сейчас хотя бы посмотрит на меня. Скажет что-то — резкое, колкое, в своём духе. Но нет. Он шёл спокойно, уверенно, и даже не замедлил шаг.

«И это всё? — думала я растерянно. — Вот так просто? Я ему больше… Не нужна?»

И от этой мысли почему-то стало больно, хотя я сама хотела послать его куда подальше.

Меня обуревали противоречивые эмоции — смесь облегчения, злости и необъяснимой тоски.

Я проводила его взглядом до самой калитки.

В этот момент ко мне подошел Яр. Он вскинул голову, посмотрел мне в лицо.

И словно прочитал в нем что-то такое, в чем я сама себе ни за что бы не призналась. Разочарование. Опустошение. Злость. Я ведь должна была радоваться тому, что Марк наконец-то ушёл, что он не давит, не душит, не преследует меня, не вмешивается в мою жизнь. Я должна была чувствовать облегчение. Но облегчения не было точно.

— Ты чего такая? — Яр прищурился, на его лице мелькнуло недоумение. — Я думал, ты сейчас скажешь спасибо. Всё-таки я заступился за тебя...

— Спасибо, — выдавила я, и эта благодарность прозвучала как на зло неубедительно.

Яр усмехнулся.

— Видела бы ты своё лицо, когда он собрался уходить. Я-то думал, ты вздохнёшь спокойно. А ты… — он покачал головой. — Да он же наглый, зажравшийся мажор. Привык, что весь мир под его ногами. Ему плевать на всех, кроме себя.

Я должна была с готовностью согласиться, но вместо этого бросила резкое:

— Не говори так.

Он застыл, приподнял брови.

— В смысле? Ты же сама ненавидишь его, разве нет?

— Я… — запнулась, не зная, что ответить. Сердце сбивалось, мысли путались. — Просто… не надо так говорить.

Яр недоверчиво хмыкнул.

— Алина, ты чего? Я ж тебе говорю правду. Разве не видишь, что он вертит всеми, как хочет? Ведёт себя так, будто весь мир у него в кармане.

— Всё равно, — тихо сказала я, чувствуя, как меня бросает то в жар, то в холод. — Просто… не нужно.

Яр смотрел на меня так, словно видел впервые. И, кажется, именно в этот момент он понял то, что я сама боялась признать: время, проведённое с Марком оставило во мне след. Я уже изменилась, я уже другая. Даже сейчас, когда я пыталась бежать, закрываться, когда убеждала себя, что ненавижу его, я уже…

Неужели я уже его любила…?

Эта непрошенная мысль заставила меня ужаснуться.

А на лице Яра мелькнула растерянность, которую он поспешно спрятал за злостью.

— Поверить не могу… — прошептал он. — Ты его защищаешь…

Я ничего не ответила. Мне нечего было сказать, нечем было оправдаться. Потому что врать, будто Марк мне безразличен, я не могла, а признаться в обратном — невозможно.

Оставшееся до вечера время мы провели вместе. Словно и Яр, и я боялись разойтись в разные стороны — потому что тогда каждый останется наедине со своими мыслями.

Мы погуляли по деревне, заглянули к речке и вернулись к ужину обратно к моей маме.

Она болтала с Яром о каких-то мелочах, но я почти не слышала их. Все время думала только о своем.

Когда мы закончили ужинать, и Яр встал, я тут же, не раздумывая, поднялась следом.

— Я тебя провожу, — объявила вдруг.

На самом деле я боялась остаться наедине с мамой. Я знала, что она начнёт говорить о Марке — задавать вопросы, смотреть на меня с тревогой, напоминать, как он нам помогал. А у меня не хватило бы сил слушать всё это.

Мы с Яром вместе вышли в темноту. Воздух был густой, прохладный, насыщенный кислородом — таким он бывает только далеко за городом. Деревня уже спала, погруженная в тишину. Идти рядом с Яром было странно: его плечо почти касалось моего, но между нами в этот момент пролегла целая пропасть.

Мы шли молча. Кажется, впервые за все то время, что мы друг друга знали, нам почему-то нечего было друг другу сказать.

— Ладно, — сказал он, останавливаясь у своей калитки. — Если что… ты знаешь, где меня найти. До связи!

Я кивнула и зашагала прочь. Я была совершенно одна на этой пустынной, плохо освещенной дороге, но мне не было страшно. Я привыкла, что здесь все друг друга знают, и все друг другу или родственники, или друзья. Детьми мы бегали до поздней ночи по соседским огородам.

Поэтому я чувствовала себя в полной безопасности, прогуливаясь в одиночестве.

Медленно брела по тёмной улице, глядя под ноги. Лампочка на одиноком фонаре моргала и гасла, время от времени оставляя переулок в непроглядной темноте.

И вдруг — чужое дыхание за спиной. Я не успела даже обернуться. Чья-то рука рывком обхватила меня за талию, другая грубо зажала рот. Я дернулась, вцепилась пальцами в чужую ладонь, но её прижимали слишком крепко, почти до боли.

Тепло чужого тела за спиной, резкий запах — смесь табака и дорогого парфюма, слишком знакомый, слишком узнаваемый.