Глава 52

Алина

Всё вокруг было серым. Пепел кружил в воздухе, медленно оседал на землю, на мои волосы, на лицо Матвея. В воздух всё ещё витала горечь и гарь от едва потушенного пожара. Яблони, ещё вчера готовые плодоносить, теперь стояли, как обугленные тени — чёрные, искривлённые, безжизненные. Трава сгорела дотла, на месте крыльца — лишь обломки досок и искорёженное железо.

Дом… Не было больше нашего дома. Только кучка тёплых угольков и горелых досок, из которых ещё поднимался дым, и запах — едкий, липкий, пронизывающий. Мне казалось, что он навсегда въелся в мою кожу.

Я сидела на земле, судорожно прижимая к себе Матвея, который дрожал всем телом. Мы оба дрожали. Он тёр глаза, но слёз не было. Мой смелый мальчик даже сейчас не плакал. А я тихонько покачивала его, обернув одеялом, будто младенца. Всё вокруг было мёртвым, и только его дыхание — живое, тёплое — говорило, что мы всё ещё есть.

На обломках того, что было нашим домом, суетились пожарные. Вода лилась, шипела на углях, превращалась в пар. А я просто смотрела на это всё, внутренне умирая, и на коленях у меня оседал пепел — тонкий, мягкий, будто снег.

Марк тоже лежал на земле, неподвижный, чёрный от копоти. Лицо всё в саже, губы пересохшие, обожжённые руки раскинуты по сторонам. Рубашка на нём сгорела почти до кожи. Глаза тоже были обожжены. Над ним хлопотали медики. — Господи… — прошептала я. — Господи, Марк…

Он не шевелился. Только редкое, хриплое дыхание выдавало, что в нём ещё теплится жизнь. Я встала, медленно подошла и опустилась на землю рядом с ним. Приложила ладонь к его щеке — горячая. На моих пальцах осталась сажа и кровь.

В груди у меня был бешеный ураган. Что-то настолько сильное, чему не было ни названия, ни формы. Слишком много чувств бушевало во мне — боль, вина, любовь, ужас.

Он спас нас.

Тот, кого я считала врагом. Тот, кого ненавидела.

Он спас.

Пожертвовав своим телом, своими руками — спас меня. Матвея.

Я смотрела на него, и в голове звенела пустота. Никаких мыслей, никаких слов не осталось во мне. Мне нужно было только одно — чтобы он жил. Как, с кем — неважно! Он должен был выжить…

Матвей тихо подошёл ко мне. Весь в саже, глаза — красные.

— Мам… — прошептал он, сжимая мою руку.

— Что, мой хороший?

Я обняла его, прижала к себе, к груди, где трепетало сердце. Погладила его по голове, по волосам, по щеке, размазывая свои слёзы и пепел.

— Мам, почему ты так плачешь? — спросил он вдруг, глядя на меня снизу вверх. — Из-за дома? Да мы с тобой построим новый дом! Ещё лучше прежнего!

Голос у него был хриплый, надломленный. Как будто он разом повзрослел за эту ужасную ночь.

Я не сразу ответила. Слова застряли где-то в горле, но потом всё-таки вырвались — будто давно ждали, чтобы их произнесли:

— Это не из-за дома… Я плачу, потому что…

Я посмотрела на Марка. Он лежал неподвижно, в грязи, среди пепла, и только грудь едва заметно поднималась.

— Потому что это твой отец, — призналась наконец я.

Матвей уставился на меня шокировано, несколько раз недоуменно моргнул.

— Он? Этот? Но он же хотел отнять у нас нашу землю…

Я кивнула.

— Да. Он спас нас, Матвей. Он нас спас!

Сын повернулся к Марку. Смотрел долго — так, как дети смотрят на человека, который вдруг перестаёт быть чужим. В его взгляде было недоумение. Был вопрос. Очень много вопросов. И на каждый из них мне предстояло ответить. Какой же это будет сложный разговор! — А он выживет? — тихо спросил сын.

— Я не знаю, — честно ответила. — Но он очень хотел, чтобы мы с тобой выжили…

— А ты его любишь?

Вопрос прозвучал просто, без подвоха. Как будто он хотел это узнать для того, чтобы у него в голове всё наконец-то встало на своё места.

Я замерла, потом выдохнула.

— Люблю.

Он кивнул, будто этого было достаточно.

Ветер тихо шевелил пепел. На обугленных яблонях шуршали чудом уцелевшие листья. Я смотрела на них и думала о том, что всё можно построить заново. Дом, жизнь, себя.

Только бы он выжил.

Пожарные положили его на носилки. Лицо — белое под слоем сажи, дыхание — прерывистое. Я шла за ними, держа Матвея за руку. Он молчал, но я чувствовала, что он всё понимает.

Когда машина уехала, я осталась стоять на месте. Небо уже светлело. Пепел больше не падал. Я подняла глаза — над нами был рассвет. Серый, выцветший, но настоящий.

Я обняла сына, почувствовала его тёплое дыхание у себя на шее и прошептала:

— Всё будет хорошо.

Не потому, что верила — а потому что нужно было, чтобы поверил он. Ведь тогда, может быть, детская вера сотворит чудо.