Глава 11

Руслан

Неделя в Синеборье пролетела незаметно. Тут словно время по-другому текло, обволакивая, даря умиротворение. Таня начала оживать, все меньше отсиживаясь в своей комнате. Ей всегда здесь нравилось, а теперь, оказавшись вдали от любопытных глаз, она успокаивалась, становилась менее напряженной.

Меня она воспринимала как неизбежное зло, от которого никуда не денешься. Неприятно. Но все же лучше, чем было в самом начале, когда забитым зверьком смотрела, шарахаясь от каждого моего движения. Привыкала. Заново. С утра проснулся с мыслью о том, что надо бы нам с ней куда-то сходить, развеяться, сменить обстановку. Собрался торопливо и отправился к ней.

Таня обосновалась в комнате, расположенной в другом крыле здания — что угодно лишь бы оказаться подальше от меня. Как преодолел расстояние — даже не заметил, только перед дверью очнулся, вынырнул из задумчивости и постучал. В ответ тишина. Еще раз постучал с тем же результатом. Спит, что ли? Осторожно опустил ручку вниз и, убедившись, что не заперто, толкнул дверь и заглянул в комнату. Тани не было: смятая пустая постель заставила меня напрячься, но я уловил звук льющейся воды в ванной. Уже проснулась.

Отступил к выходу, сделал несколько шагов и остановился, не в силах совладать со своими инстинктами, с желанием увидеть ее. Словно в трансе направился к ванной, открыл дверь и замер на пороге, не решаясь через него переступить.

Моя самка, несмотря ни на что. Моя! Волчица с необычным окрасом, от которой дрожь внутри. Ее отстраненность била по нервам, по самолюбию. Ее страх, проскакивавший в напряженном взгляде, стоило остаться близко к ней, доводил до исступления. Как маньяк наблюдал за ней, скользя диким, жадным взглядом по ладной, но изрядно исхудавшей фигуре. По длинным гладким ножкам, плоскому животику, упругой груди с призывно сжавшимися сосочками. Каменный член в штанах дернулся, болезненно пульсируя, требуя разрядки. Я уже ни о чем не мог думать, кроме как о том, чтобы заключить ее в свои объятия, сделать своей. Волк внутри лютовал, не понимая, какого черта медлю, требовал схватить ее, унести к себе и никогда не отпускать. Рычал "моя", не видя на своем пути преград. У него все просто. Он хотел быть со своей парой.

Татьяна смывала шампунь с волос. Пена белыми разводами стекала по бледной коже, по плечам, груди, животу, а я все смотрел, с каждым мигом все больше теряя контроль над собой, над своими желаниями. Зарывшись пальцами в волосы, плавно массировала голову, прикрыв глаза, не замечая ничего вокруг. Я нервно сглотнул, с трудом удерживая себя на месте. Это просто пытка какая-то! Страстно желал быть с ней рядом и боялся сделать шаг, боялся напугать ее… Таня подставила лицо под теплые струи тропического дождя и, медленно переступая с ноги на ногу, повернулась ко мне спиной.

Такое чувство, словно бежал, разогнавшись до предельной скорости, а потом с размаху налетел на кирпичную стену. Шрамы, сползающие вниз по спине, к пояснице, грубым изгибом срываясь по бедру вниз, почти до самого колена. Исполосованное плечо, темные уродливые рубцы до локтя. Следы, которые оставил я. Своими зубами, когтями.

Меня как будто в кипящий котел окунули с размаха, заставляя вариться в нем живьем. Уже не думая, что делаю, сделал шаг к ней.

Только тут Татьяна услышала, почувствовала мое присутствие. Резко обернувшись, прижалась к светлой кафельной стене, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Сейчас ее страх не остановил меня. Подойдя вплотную, подхватил ее под руку и бесцеремонно развернул к себе спиной. Она попыталась вырваться, но я с силой прижал к стене, пресекая любые попытки побега.

— Что это? — голос срывался.

Эти жуткие шрамы вблизи казались еще ужаснее. Неровные, глубокие, небрежно сшитые. Хирург, проводивший операцию, явно не думал об эстетике, просто методично равнодушно стягивал края раны. Таня сжалась в моих руках, как маленькая мышка. Затрепетала, загудела от страха. Ее ужас был таким осязаемым, что казалось, чувствую его горький привкус. Все это — безобразные рубцы, ее паника в моем присутствии — сводили с ума. Я бы убил того, кто сделал с ней такое, кто превратил жизнелюбивую нежную волчицу в запуганного зверька, мечтавшего скрыться от посторонних глаз. Но беда в том, что это я сам. Все это — результат моих действий.

П***ц, лучше бы сам сдох там, в лесу, на гребаной поляне.

— Что это? — еще раз спросил с нажимом, пальцами касаясь некрасивых бугров на нежной коже.

Таня выгнулась, задрожала еще сильнее, попыталась отодвинуться, но я лишь сильнее придавил ее своим весом к стене.

— Шрамы, — выдохнула, чуть ли не плача.

— Я вижу! Почему они остались? — смотрел на них, не в силах отвести глаза, сгорая в медленном ядовитом пламени.

Почему они не зажили? Любой волк за несколько дней восстанавливается, какие бы раны ему не нанесли. Почему в этот раз все не так?

— Пусти! — прошипела она, не оставляя попыток вырваться.

— Почему они не исчезли?

— Отпусти меня, Руслан! — извернувшись, выскользнула из моих рук, тут же бросившись за полотенцем. Схватила его дрожащими руками, накинула на плечи, пытаясь укрыться от моего взгляда.

— Таня! — каждый вздох, как наждачкой по легким. Больно, аж сердце заходится.

— Не знаю я ничего! Отстань от меня! — громко, нервно, пытаясь казаться сильнее, чем есть на самом деле.

Врала. В воздухе витал аромат ее лжи, отчаянной, злой. Пятилась, а я наступал. Хватит! Не уйду, пока все не расскажет, не отпущу. Она моя. Моя! И я хочу знать, что с ней творится.

Снова поймал ее за локоть и рывком подтащил к себе.

— Сейчас, дорогая моя, ты расскажешь мне, какого хрена происходит!

— Хватит, Руслан! Что со мной творится — это больше не твое дело, — огрызнулась, а в глазах слезы стояли, такие горькие, что чуть не задохнулся, чувствуя себя конченным м*ком. Что же я, с*ка, натворил?!

— Как бы ни так! Ты — моя пара! Навсегда! Что бы между нами ни произошло, это останется неизменным.

— Свою пару не дерут, как кусок мяса! — перешла на крик, ненавистью окатив, — не выносят приговор, не разобравшись! Не выкидывают из своей жизни, как ненужное барахло!

Каждое ее слово, как пощечина, каждая слеза — как удар ножом под ребра. И в ответ сказать нечего. Нет оправданий.

— Прости меня, — прохрипел, притягивая к себе. Сжал в объятиях, чувствуя, как сердце надрывно бьется где-то в горле и глаза жжет. Зажмурился, едва дыша, мечтая оказаться в прошлом, все переиграть, — Пожалуйста. Прости!

— С меня хватит! — уперлась ладонями в грудь, пытаясь оттолкнуть от себя. — Я ухожу, Руслан! Слышишь? Я хочу уйти! Оставь меня в покое!

— Нет.

— Ты издеваешься надо мной? — простонала, а из любимых глаз покатились крупные слезы. — Что ты скрываешь? — не отпускал, несмотря на сопротивление. — Почему шрамы остались?

— На память! Чтобы не забывала о том, что бывает, если с тобой связаться! — ужала в ответ. Больно, но справедливо.

— Ты все равно мне расскажешь. По доброй воле или нет — выбирай сама.

— Отличный выбор, Бекетов! Спасибо! — она отпихивала от себя мои руки, пыталась вырваться, не понимая, что выбора у нее нет, что я не отпущу, как бы она этого ни хотела. Никогда.

Нам надо выползти из этой ямы, и здесь любые средства хороши, поэтому без сомнений, произнес:

— Рассказывай! — глаза в глаза, прямым приказом.

И… ничего не произошло. Ровным счетом ничего. Татьяна как стояла, глядя на меня красными от слез глазами, так и продолжала стоять. Какого хрена? Ни один волк не может противостоять моей воле. Ни один! Ни альфа, ни бета, ни гамма и дальше по алфавиту. Никто! А она все молчит, глотая слезы. Я не понимал… Как это вообще возможно? Прямого приказа прайма не ослушаться. Волчья суть всегда прогибается, признавая сильнейшего. Разве что люди не поддаются моему воздействию.

Неприятный холодок пробежал по спине:

— Таня? — вопросительно смотрел на девушку, дрожавшую всем телом. Она отвела взгляд, нервно закусив губу, шумно рвано вздохнула, пытаясь успокоиться. — Где твоя волчица?

Смахнула ладонью соленые капли со щек и бесцветным голосом произнесла:

— Нет ее.

— Ты не можешь перекинуться? — слова с трудом подбирал, не понимая, что происходит.

— Мне не в кого перекидываться. Ее просто нет.

— Так не бывает.

— Бывает, — горько взглянула на меня, — я ее не чувствую. Ее нет. Ушла.

— Что за бред ты несешь? Как может уйти твой волк? Это не паразит, не вселившаяся душа, это часть тебя, что дана при рождении.

— Тем не менее ее нет, — высвободилась из захвата и отошла в сторону, — ты ее прогнал. Тогда, в лесу. Своим приказом заставил уйти. С тех пор я ее не чувствую вообще, будто и не было никогда. Теперь я просто человек. И эти шрамы останутся со мной навсегда!

У меня в голове не укладывалось, как такое вообще возможно? Человеческая сущность и волчья дают одно целое, нерушимое. Никому не под силу разорвать эту связь! Даже мне! Это невозможно!

Или все-таки возможно?

Воспользовавшись моим замешательством, Таня схватила одежду и выскочила из комнаты, а я смотрел ей вслед, не в состоянии даже рукой пошевелить. Придавленный этой новостью, не понимающий, как такое могло произойти. Похоже, ошибки, совершенные той ночью, еще чудовищнее, чем я думал.

Татьяна торопливо одевалась внизу. Я слышал, как она суетится, каждое ее движение, сбивчивое дыхание, но не мог пошевелиться. Просто не мог, все тело как ватное, непослушное. И только когда она поспешила к выходу, намереваясь уйти, оцепенение спало. Сорвавшись с места, бросился вниз, слетел по лестнице, перескакивая через ступеньки, и успел ее поймать у двери, когда она уже отпирала ее. Схватил закинул на плечо, несмотря на протесты, и понес обратно. Таня кричала, чтобы я ее отпустил, вырывалась, била кулаками по спине. В груди набатом билось сердце, и каждый удар такой болезненный, что зубы сводило.

Как мы оказались в такой яме? В трясине, с головой засосавшей обоих?

Понятное дело как. Повелся, словно баран, на игры безумной волчицы, мстящей за своего волка. Тонкая месть. Я убил ее пару, а она сделала так, чтобы я разрушил самое ценное в своей жизни.

Что же я, идиот, наделал?!

Не обращая внимания на сопротивление, понимался по лестнице, возвращаясь в комнату со своей бесценной и бесконечно несчастной ношей. Девочка моя, как я перед тобой виноват! Убил бы сам себя, да беда в том, что ты — жизнь моя, хочу рядом быть, исправить то, что натворил.

— Тише, Танюш, — поставил ее на пол, боком захлопывая за собой дверь, — послушай меня, пожалуйста!

— Можно подумать, у меня есть выбор! — оттолкнула мои руки.

Злилась. Это хорошо. Когда она злилась, то переставала бояться. Злость лучше страха.

— Выбора нет, — согласился, просто кивнув.

Сейчас не до размазывания розовых соплей. Можно, конечно, упасть на колени перед ней, просить прощения, но это пустое. Простит — не простит, дело ее. Я же должен попробовать исправить то, что наворотил.

— Расскажи мне все, — попросил спокойно, сдержанно, стараясь унять катастрофу, что внутри лютовала. Меня трясло, выворачивало, ломало от сожалений, раскаяния. Мне даже смотреть в ее сторону было стыдно!

— Что рассказать, Руслан? — всплеснула руками девушка. — Ты все знаешь! Ты был там!

Не просто был, а принимал, сука, самое непосредственное участие, главную роль исполнял, возомнив себя палачом.

— И все-таки? — не отступал. Мне нужны подробности, я должен знать все, каждую мелочь, возможно, тогда получится исправить, вернуть то, что сломал.

— Кирилл в точности выполнил твой приказ. Из леса отвез меня в ближайшее поселение, сдал в захудалую больницу со словами "я нашел ее в лесу", притворился, будто мы незнакомы, и ушел. Все. Меня кое-как заштопали и бросили в палату. Я сначала не поняла, что произошло. Думала, просто сил не хватает, и спокойно ждала… — она отошла к окну и, не отрывая взгляда от пейзажа, тихо начала говорить, и каждое слово когтями ядовитыми впивалось в сердце. — Через день появилось беспокойство, попробовала обратиться внутрь себя, прикоснуться к волчьей сути, и нашла лишь пустоту. Конечно же, не поверила, ведь так не бывает, пробовала раз за разом, убеждая себя в том, что это временно, просто последствия стресса, но время шло, а ситуация не менялось. Только хуже становилось, потому что в груди будто черная воронка разрасталась, колючая пустота там, где раньше была моя волчица…

Она растерянно замолчала, погрузившись в свои мысли, а я стоял позади нее и слушал, с каждым мигом ощущая себя все паршивее. Дурно становилось от осознания того, через что она вынуждена была пройти по моей вине. Так хотелось прикоснуться к ней, обнять, утешить, забрать себе ее боль. Руку протянул, но так и не посмел притронуться.

— …Я помню, тогда в истерику впала. Билась, рыдала, а врачи думали, что меня терзают страшные воспоминания, накачивали успокоительным, — снова заговорила, не оборачиваясь ко мне. — Постепенно смирилась, сдалась, вокруг словно все краски погасли, и жить не хотелось. Провела три месяца в этой чертовой больнице. Выйдя из нее, отправилась на вокзал, взяла билет на первый попавшийся рейс и уехала в то село, где меня нашел Кирилл. Сняла там домик, устроилась на работу… вот и все. Не думаю, что эти подробности имеют хоть какое-то значение.

Неправда. Эти подробности имели значение для меня. Каждая их них впивалась острой иглой, смертельной отравой проникая в кровь. Я даже сказать ничего не мог, только стоял, смотрел на нее как умалишенный, жадно воздух хватая. Рад бы утешить, сказать что-то ободряющее, но все слова забыл. Все! До единого!

Охренел! Если не сказать еще хуже!

Я запретил себе интересоваться ее жизнью, узнавать как у нее дела, и целый год давил порывы узнать хоть что-то про свою бывшую жену. Думал, что живет себе припеваючи, с мужиками другими барахтается, раз уж даже в браке себе в этом удовольствии не отказывала. Тот вечер, моя жестокость в лесу, давили, жерновами висели на шее, но я был уверен, что уже через несколько дней она оклемалась, встала на ноги.

А оно вон как все сложилось…

Хреново узнавать правду, такую, что ломает выдуманную картину, переворачивает весь мир с ног на голову. А еще хреновее понимать, что превратил в ад жизнь человека, которого любишь. Незаслуженно превратил. Изуродовал, сломал, лишил самой себя, вышвырнул из своей жизни, без раздумий и сожалений — ведь я же прайм, я всегда прав!

Самое страшное, что через все эти мучения она прошла одна. Рядом с ней никого не было. Никого, мать твою!

И нахер я ей после всего этого нужен?! О каком прощении, вообще, может идти речь?!

Только сейчас в полной мере начал осознавать масштабы катастрофы, которую сотворил своими собственными руками.

Она молчала, я молчал, и в тишине лишь было слышно, как сердце гудит.

— Ну что, Бекетов, твое любопытство удовлетворено? Узнал, что хотел? — сложив руки на груди, развернула ко мне и посмотрела пристально, не моргая.

Глаза в глаза. Без испуга, без укора, только с мрачной решимостью. Наверное, именно в этот момент, выплеснув все, что накопилось внутри, Татьяна выбралась из раковины, в которой предпочитала прятаться от мира, начала избавляться от страха передо мной.

Зато страх проснулся во мне. Жуткий, ледяной, сковывающий все мое существо. Страх того, что уже поздно, что ничего не вернуть, что это конец. Узнав о подставе, я предполагал, что все будет непросто, но был уверен, что справлюсь. А теперь…

На ее месте я бы не простил, никогда. Землю бы грыз, на луну выл от тоски, но не простил. Такое не прощают! Оставалось только надеяться, что она — это не я.

Еле выдохнул, переступил неуверенно с ноги на ногу и сделал шаг к ней.

— Мне жаль… — прохрипел через силу.

— С чего бы это? — в ее взгляде ледяная стена, которую мне не пробить, что бы ни сделал. — Разве не этого ты добивался?

— Нет, — медленно покачал головой, словно заржавевший железный дровосек.

— Теперь, когда ты в курсе, я могу, наконец, уйти?

Она не скрывала желания оказаться как можно дальше от меня, и я ее понимал, но все равно не мог отпустить. Без нее не мог, хоть и понимал, что это эгоистично.

— Никогда, — козлом себя почувствовал в этот момент, видя, как разочарованием наполняется любимый взгляд.

— Как всегда только ты и твои желания, — раздраженно фыркнула Татьяна и отвернулась к окну.

— Как всегда, — согласился сдавленно.

— Зачем я тебе, а? — прошептала тихо, обреченно. — Зачем, Руслан? Я больше не волк, не твоя пара. Я просто человек! Который хочет спокойной жизни!

— Ты по-прежнему моя пара, — ответил уверенно, потому что это правда.

Связь никуда не делать. Она здесь, стягивает нас плотными кольцами, не смотря на то, что я — оборотень, а она теперь просто человек.

А так ли это на самом деле?

Что если… волчица не ушла? Притихла, скрылась, но осталась с Татьяной? Я не знаю, возможно ли это в принципе. Ну а вдруг? Что если я смог прогнать ее тогда, год назад, и теперь только мне под силу вернуть ее обратно? Схватился за эту мысль. Вцепился в нее руками, ногами, зубами, и волк внутри взвился моментально, требуя действий.

— Зачем тебе такая пара, Бекетов? Не твой уровень, — цинично и в тоже время бесконечно горько усмехнулась, — не доросла я до тебя.

— Это я не дорос, — сожаления, сомнения отступали, на их место приходила решимость.

Я исправлю все, что сделал! Верну грифельную волчицу! Внутри с каждым мигом уверенность крепла — справлюсь, смогу. Не знаю как, но верну Татьяне то, что отнял. Возможно, это и станет первым шагом к прощению.

— Я все исправлю, — выдал на эмоциях, желая хоть как-то ее приободрить.

— Не надо давать пустых надежд, Руслан, — прохладно отрезала Татьяна, — ты понятия не имел, что такое вообще бывает. И понятие не имеешь, как это исправлять.

Все правильно она сказала, остужая мои порывы.

— Исправлю, — повторил уверенно.

Тяжко вздохнув, Таня снова развернулась ко мне, взглянула мрачно, но я видел, как во взгляде промелькнула тщательно скрываемая надежда.

— Позволь мне попробовать помочь тебе, попробовать все вернуть, — чуть ли ни взмолился, едва удерживаясь, чтобы за руку не взять. — Я не знаю как, но буду пробовать. Ты же хочешь вернуть свою волчицу?

— Хочу, — она не стала отпираться, — больше всего на свете.

— Тогда не отталкивай меня, пожалуйста. Дай мне шанс. И если все получится, если волчица вернется, и ты по-прежнему захочешь уйти… я тебя отпущу, — последние слова через силу, захлебываясь агонией, но если ей так будет лучше, я сделаю это.

Сдохну, но сделаю.