44 глава. Розга и слезы

Мне хочется пробормотать «пожалуйста, не надо», мне хочется позвать его по имени, но он лишил меня этой возможности… От кляпа уже болит рот, но это не отвлекает меня от смешанных ощущений во всем остальном теле. Я чувствую возбуждение, напряжение и дрожь, боль, страх, невыносимую жажду… Я хочу, чтобы это знакончилось, и одновременно хочу, чтобы это продолжалось вечно. Я боюсь Егора — но я доверяю ему так, как не доверяла никогда и никому.

Когда он снова касается моей кожи кончиком розги, я почти чувствую, как меня пронзает ток. Он скользит тонкой тростью по внутренней стороне моих бедер, слегка шлепая по коже, и эти удары отдаются сладким ноющим ощущением в паху. Розга щекочет тонкую кожу под коленками, поднимается все выше и выше, касается босых ступней… Тут он и наносит первый хлесткий удар, с размаху опуская конец трости прямо на ступню, между пальцами и пяткой. Я дергаюсь, бессильно мычу, а он уже бьет по второй ступне и, одновременно с этим, заталкивает указательный палец в мое сочащееся соком лоно.

Мозг уже давно не реагирует ни на что, кроме физических ощущений. Я не чувствую различий между болезненным и приятным, все сливается в единую симфонию дрожи и напряжения в мышцах, кровь несется по венам, пульс бьется в горле и в ушах, промежность послушно впускает сразу четыре его пальца и щедро пачкает их густой смазкой, а удары розги разливаются жаром по коже. В какой-то момент он стягивает с меня кляп, и я тут же выпускаю из своего нутра глубокий мучительный стон, полный наслаждения, боли и благодарности. Он трахает меня пальцами и ловко хлещет розгой по коленкам, потом по бедрам, животу и груди. Ведет кончиком трости по пылающей коже, и я чувствую, как все мои нервные окончания изнывают от этих прикосновений…

Мне кажется, я почти отключаюсь, почти теряю сознание. Громкие гортанные стоны вперемешку со свистом розги в воздухе перекрываются через несколько минут долгим и ярким оргазмом. Егор сдергивает с моего тела зажимы, и я вскрикиваю, утопая в этих ощущениях. Ноги и руки становятся такими тяжелыми, что мне кажется, крест не выдержит и просто рухнет… Я до крови прикусываю губу, в глазах пляшут звезды, и мой окончательно сорванный голос несет какую-то чепуху… Я не разбираю слов и даже не понимаю, когда Егор переворачивает крест, развязывает ремни и поднимает меня на руки…

В себя я прихожу уже на постели. Обнаженная, истерзанная, но я чувствую такую легкость во всем теле и в расслабленном, опустевшем мозгу, что могу только свернуться в позу эмбриона и, обняв руками колени, уткнуться в них носом. Глаза щиплет от слез, дыхание наконец выравнивается, а дрожь сменяется приятной истомой.

Я чувствую, как Егор прижимается ко мне сзади — обнаженной грудью к обнаженной спине, — прилипает кожей к коже и крепко обнимает. Его дыхание на моем затылке успокаивает. Он шепчет мне в ухо:

— Все хорошо? — и я, с трудом разлепляя онемевшие от кляпа, жара и жажды губы, хрипло шепчу в ответ:

— Мне хочется плакать…

Он целует меня в ухо и мягко гладит по расгоряченной коже, успокаивая своими прикосновениями:

— Это нормально. Сегодня ты добралась туда, куда стремится каждая нижняя. Сабспейс — слышала что-нибудь об этом состоянии?

— Нет, — бормочу я.

— Это состояние граничит с трансом. Максимальный эмоциональный накал, вызванный физической болью и физическим удовольствием. Выброс эндорфинов. Твой мозг очистился, а тело расслабилось сильнее, чем когда-либо… Если хочешь поплакать — тебе нужно поплакать.

Он говорит это таким уверенным и ласковым тоном, что я сдаюсь и правда даю волю чувствам. Разворачиваюсь к нему, утыкаюсь раскрасневшимся лицом в его плечо и всхлипываю, позволяя слезам свободно струиться по щекам. Он гладит меня по волосам, а я все реву и реву, не в силах остановиться.

Мне кажется, что в этих слезах нет никакого смысла. Они ни о чем и в то же время — обо все сразу.

О болеющей маме.

Об ублюдке и извращенце Викторе.

О страхе получить в университете славу шлюхи, которая добивается карьерных успехов через постель крупного издателя.

О риске быть исключенной.

О надвигающейся сессии.

Обо всем том безумии, что настигло меня за последние две недели.

О Егоре, в конце концов, с которым мне так хорошо, но так страшно. Половина времени, отведенного на фанты, уже прошла, и что будет, когда все закончится? Смогу ли я спокойно жить дальше? Или он подсадил меня на секс и подсадил меня на себя, и это не лечится? Играл, манипулировал, соблазнял — а теперь я чувствую, что стала от него зависимой.

Может, я начинаю влюбляться?

Не лучше ли уйти, пока не стало слишком поздно?

Как только эта мысль ударяет в голову, слезы как будто высыхают, а в голове проясняется. Расслабленные мышцы снова напрягаются, и я отстраняюсь от ничего не понимающего мужчины.

— Что такое? — спрашивает он.

— Все нормально, — я киваю и прикрываюсь шелковой простынью.

— Хочешь пить?

— Да… Но я схожу сама, если ты не против.

— Зачем? — он хмурится. — Тебе плохо со мной?

— Нет, мне хорошо, — говорю я и добавляю мысленно: в том-то и проблема. — Но мне нужно подышать. Тут слишком…

— Пахнет сексом? — он ухмыляется, и я понимаю, что эта ухмылка меня с ума сводит. Я торопливо слезаю с постели и начинаю одеваться:

— Ага.

— Я пойду с тобой.

— Нет, — я останавливаю его. — Мне нужно немного побыть одной. Я скоро вернусь, — на самом деле, нет.

Егор поправляет мне подол платья и мягко целует в ямку под ухом. Я улыбаюсь и выскальзываю за дверь игровой комнаты, а потом и за тяжелые ворота клуба, чтобы больше никогда сюда не вернуться.