Глава 49. Нарезаю на ней круг за кругом
Саша
Езжу в офис нечасто, это известный факт, да и делаю это без особого рвения. Но сегодня я на адовом подъеме, так что меня не раздражает ни метель, из-за которой по пробкам добирался до работы вместо двадцати минут целый сраный час, ни моя долбанутая команда (дисклеймер: тимлида Артёма я из цепочки долбанутости исключаю), даже кислолицый Мирыч не испортил мне настроение.
Изо всех сил пытаюсь себя усмирить и не взять билеты в Москву, потому что хочется разделить предновогоднюю атмосферу с Ярой. Погулять по всем красивым местам, наделать ей фоток, затащить ее за собой в какой-нибудь прикольный отельчик, а потом, может, и уговорить остаться на праздники в столице. Можно даже попросить это в качестве подарка на мой день рождения.
Черт, это очень-очень заманчиво. Особенно молочная кожа Яры на кипельно-белых отельных простынях... То, что она мне уже многое позволяет, вообще находится за гранью добра и зла. А видеть, как она ловит от всего этого кайф... вечно бы смотрел. Конечно, маловероятно, что Барби представляет мои реальные аппетиты касаемо нее, но мы ко всему еще придем. Девушка, о которой я мечтал столько лет, скучает по мне, спит в моей постели и хочет меня в ответ, — чего в принципе еще можно желать?
Но Белый был прав: я не могу отбирать у Ярославы всё остальное и подменять только на себя. Она должна расслабиться с командой, провести время как хочет. Наслаждаться обществом, которое ей приятно. А у нас двоих будет еще куча возможностей куда-то поехать и где-то отдохнуть. Собственно, этим стоит озаботиться, потому что новогодние каникулы вот-вот наступят. В общем, я не имею права подминать Яру исключительно под себя, это пытаюсь до себя донести.
— Твоя необремененная интеллектом рожа меня раздражает, — обрывает мысли мой «приятнейший» старший братец, глядя на меня с таким выражением лица, как будто я ему лично нанес какую-то душевную травму.
— Взаимно, — парирую в ответ. — Твоя кислая морда тоже не вызывает приятных чувств, знаешь ли.
Говорю же, мне настолько хорошо, что даже тупые выпады родственничка особо меня не трогают.
— Что, прям отпустишь свою новоиспеченную девушку без своей великой персоны в столицу нашей родины aka порока и разврата?
— Пф-ф-ф, я ей не хозяин, Мирный. Чё несёшь то? И не должен ее контролировать... Стоп, погоди, чего я вообще перед тобой оправдываюсь?
— Действительно... — выдает брат, но смотрит куда-то сквозь меня.
— По работе какая-то лажа или что, я не пойму? Хер ли ты доебываешься на пустом месте?
— У меня экзистенциальный кризис...
— В двадцать семь лет? — выгибаю бровь с долей насмешки.
— Ну меньше чем через год будет двадцать восемь...
— И хер ли ты прибедняешься, не пойму? Всё при тебе...
— Всё да не всё...
— Только не говори, что тебя пробирает зависть ко мне из-за Ярославы.
Брат смеется, но как-то отрешенно, будто сам с собой. Честно скажу, это даже напрягает на долю секунды.
— Да какое мне дело до твоей Соболевой? — машет он рукой. — Вы ж теперь с ней не разлепитесь. Глядишь, и поженитесь, и детей нарожаете. — Он на меня смотрит как-то пристально и затыкается на секунду. — Бля, тебе почти двадцать один, а перспективы, которые я тебе озвучиваю, тебя даже не пугают.
Задумываюсь по этому поводу. Меня бы озвученное братом пугало, если бы это была любая другая девушка. Не Ярослава Соболева. Тогда не было бы никаких особых мыслей и планов на будущее. А тут совершенно иначе. Я не просто влип, а вошел в отношения с серьёзнейшими намерениями. О чем тогда речь вести?
— Кто тебе мешает не трахать половину Новосиба, а завести серьезные отношения? — бросаю я, уже жалея, что вообще проявил участие к мнимому кризису брата.
— Ты тоже не перегибай... половина Новосиба... бредни. — Мирослав проводит рукой по лицу, и я вижу, как он потерян. Глаза даже потухшие. Он откидывается на спинку стула, смотрит в потолок, и на его лице такое выражение... будто он внутри себя что-то пережевывает и не может проглотить. — Просто в моей голове жила мысль, что я обзаведусь женой, может, и детьми к тридцати. Дом построю, дерево посажу. А тут, получается, одна работа имеется, пусть и успешная. Ты, братец, меня по факту, считай, уже обскакал.
— Мирыч, я не пойму. Ты и женой еще можешь вполне успеть обзавестись до тех самых тридцати, и даже ребенка заделать. Так и скажи, если жалеешь о чем-то, точнее, о ком-то конкретном, а наша с Ярой история заставила тебя призадуматься в ключе определенного человека.
Брат поднимает на меня взгляд. В его глазах — тоска. Не притворная, не показная, а которая копилась годами и наконец вылезла наружу. Обычно Мирослав — шут гороховый, рубаха-парень во всем, что не касается работы, а сейчас он похож на человека, который потерял что-то очень важное, даже не успев это обрести.
— Только вот есть маленькая проблемка, касающаясь определенного человека, которого ты упомянул. — Его голос становится тише. — Это живой муж и, возможно, наличие ребенка или уже даже нескольких карапузов. Даже не «возможно», а очень сильно вероятно. А я, каким бы уродом ни был, в семью никогда не залезу.
Потом издает смешок, крайне далекий от веселого, и добавляет:
— Так говорю, как будто меня кто-то в эту семью пустит вообще, хотя бы даже посмотрит в мою сторону. Я хоть с баблом, хоть без, с какими угодно предложениями там никогда не был интересен и не буду. — Он замолкает на секунду, потом продолжает, и в голосе появляется что-то надломленное. — Знаешь, Сань, я вот недавно узнал такое слово... руминировать. В одном из значений — это застрять в прошлом. Постоянно переигрывать то, что потенциально могло бы случиться. Так вот, это херовая привычка, ни к чему конструктивному не ведущая. Только к депрессняку. — Он в очередной раз усмехается, но глаза остаются пустыми. — Я ж до вас с Соболевой и не задумывался особо, не имел прошлое во все дыры. А тут у вас внезапно... так... кто бы мог подумать. Вот я и скис, как ты выражаешься...
Молчу. Потому что просто не знаю, что сказать. Вот у Мирыча реально бесперспективняк.
Пока еду домой, всё ещё размышляю над словами брата. Он прав: шанс, что после всего того, что было, мы с Ярой сойдемся, — был один к ста. Буквально. Но случилось же! Это брата и триггернуло, он загнался. Но бля буду, раскисать на этом последнее дело. Всё у него будет, надо просто пока что чуть подостыть и, как он говорит, поменьше... как там это слово... руминировать.
Благо метель прекратилась, и Яра спокойно улетит без всяких там задержек рейса. Нам выезжать через два часа, можно не беспокоиться о пробках особо.
Когда захожу в квартиру, вижу у порога чемодан с аккуратно поставленной на него сумкой. И, кстати, саму Ярославу, уже собранную, только не обутую и без верхней одежды. Она расположилась на мягкой сидушке, пришпандоренной к полке для обуви, сложила подбородок на руки и смотрит в одну точку.
— Привет, Барби, — разуваясь, произношу я. — Ты рановато собралась, выезжать будем часа через два. И у тебя останется еще куча времени в запасе в аэропорту.
Делаю шаг к ней, чтобы поцеловать, но резко прирастаю к полу. У нее не просто странное выражение лица.
Глаза красные.
Она плакала.
— Что слу...
— Что ты сказал моей сестре, когда с ней оставался? О чем с ней говорил? — мрачным голосом спрашивает она.
К чему это вообще?
— Не понял... Да болтали про все подряд, тебе ли не знать, что Мира явная любительница почесать языком... Что-то случилось, я не пойму?
— М-м-м, а как насчет того момента, где вы обсуждали тему, что Мире нужно и важно говорить папе только правду? Например, касаемо того, что жена изменяла ему на протяжении нескольких лет и обе его дочери были в курсе и молчали? М?
Меня прошибает холодный пот. Яра не кричит, не льет слезы, не истерит. Но как будто вот это всё похуже будет. Явно.
— Всё равно толком не догоняю, Яра...
— Хорошо, давай поподробнее. — Она поднимает на меня глаза, и в них — пустота. — Мне позвонил отец и обвинил во всех смертных грехах. Например, в том, что я подговаривала сестру молчать про Тамару и её любовника, потому что та или они оба на пару мне приплачивали. Якобы. Сообщил, что у Миры уже появилась мачеха, потому что у отца тоже, знаешь ли, была любовница. Ещё мне запретили общаться с сестрой, потому что я плохая. А, да, родной отец приправил дополнительно всё тем, что я шлюха, раз живу с тобой, а не снимаю квартиру, как рассказывала. Но это уже так... мелочи. — Она замолкает, смотрит на меня. — Понимаешь, что стало всей этой канители причиной?
Блять... Не было печали. Просто стою как истукан с открытым ртом, а Ярослава грустно хмыкает.
— Что и требовалось доказать... — Она отводит взгляд. — Просто зачем? Я не понимаю, кто тебя за язык тянул раздавать советы ребенку? Особенно такого характера.
Присаживаюсь на корточки, пытаюсь заглянуть Яре в глаза. Опускаю ладони на ее бедра — не брыкается, не пытается отсесть. Это же хороший знак, верно?
— Не так всё было, — говорю тихо, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Не в том контексте. Мира просто спрашивала про само понятие вранья. Говорила, что вот мама лгала папе, а она, получается, ему тоже врет. Постоянно причем. А он ей и игрушки покупает, и новые коньки подарил. Типа ей хочется папе рассказать секреты, в том числе про маму. Ведь они же и так разошлись. Чё терять.
— Молодец, Саш, всё очень стройно вышло. Спасибо тебе.
— Яра, но это же самая очевидная фраза — что взрослым врать нельзя...
— А насколько очевидной считается реплика, что папе нужно рассказывать секреты мамы?
— Тут я не подумал, честно... Просто... не понимаю. Надо поговорить ещё раз с твоим отцом. Он просто, скорее всего, на нервах всё подряд...
— Как же ты далек от реальности моей семьи, Акимов... — Она выдыхает, и в этом звуке — обреченность. — Знаешь, почему я скрывала похождения Тамары и Мира тоже оказалась в это вплетена? Потому что мачеха надо мной издевалась с момента моего переезда, унижала и избивала. И вот такой у нас в определенный момент случился обмен: я молчу в тряпочку, а она меня больше не трогает.
В голову лезет картинка из прошлого. Красная заживающая полоска на щеке Яры, которую я увидел после матча у Ледового. Ведь она пыталась мне отомстить после того Нового года, когда я завалился к ней пьяный и меня потом застукала выходящим из их квартиры соседка.
Последствия. Она же тогда проговорилась почти.
Они были. Существовали...
Пиздец.
— Хочешь еще интересный факт? Все выходки твои и прихвостней тогдашних придурочных имели следствие в виде того, что мне доставалось особенно сильно. — Ее голос становится тише, но от этого — жестче. — До кровоподтеков и страшных синяков. Ну давай уж честно: тебя в абсолюте я винить не могу, но то, что «сюрпризы» стали тогда спусковым крючком для Тамары, — это правда. Мачеха бы так или иначе на мне срывалась, это неизбежно. Просто лично твои презентики всегда имели самые сильные... последствия...
— Я и представить себе не мог, Яра. Прости... в очередной раз. Чёрт, мне жаль... я... — Голос садится, становится хриплым. — Почему ты не сказала мне?
— О, это же то, что нужно рассказывать в первую очередь, когда начинаешь встречаться с парнем, да? — Она усмехается, но выходит криво. — Что у меня отец себе на уме и оставил меня без любой поддержки, потому что я решила поступать не туда, куда он сказал, и не осталась бесплатной нянькой Мире в Бердске? Что он манипулирует теперь сестрой? Что он меня не любит и я просто обуза? Или что моя мачеха — монстр? Что именно из этого я должна была тебе сразу доложить, как интересный факт обо мне, скажи?
— Хоть что-то... не знаю... — не могу найти толком слов, потому что пребываю в какой-то адовой прострации и шоке. — Мы всё решим, слышишь? — В голосе появляются стальные нотки. — Разберемся, я сам поговорю с твоим отцом, я...
— Ты сделаешь только хуже, Акимов. — Она смотрит мне прямо в глаза. — Знаешь, ты как будто дан мне, чтобы рушить мою жизнь. Пусть неосознанно, но это так.
— Что ты хочешь этим сказать? — Мой голос подрагивает, собраться не выходит. — Я не представлял, что простое общение с твоей сестрой таким обернется. Ты же не можешь считать, что это всё специально устроено?
— Я так и не думаю, но это ничего не меняет. — Она качает головой. — Ты что-то делаешь, а я разгребаю последствия. Моя жизнь рушится, Саш, снова. Последние крупицы семьи. Не могу не соотносить, что если бы я, как идиотка, не повелась на тебя, такого во всем распрекрасного, то и проблемы бы не существовало. Никакой.
Бум. Эта фраза бьет в голову прямым ударом. Вот значит как она думает. Яра тоже, получается, руминирует, как и мой брат. Жалеет. Блять, как же тошно это признавать, но Мирослав когда-то был прав: наше с Ярой прошлое всегда будет вставать между нами. Она не сможет забыть и забить, как говорится.
— Ты ведь никогда не сможешь меня полностью простить за то, что было в школе, правильно? — Озвучиваю свои страшные домыслы и смотрю на девушку, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Прошлое нас не отпустит?
Яра молчит, потупив взгляд. Но всё и так ясно. Она будет использовать факт прошлого в любом споре, припоминать при удобном случае, всё связывать — как ни крути. Потому что были последствия, а их ей уже не забыть.
— Что с нами будет, Яра? — Заставляю себя озвучить опасения вслух, не хочу ходить вокруг да около. — Это всё? Конец?
Яра снова медлит. Убираю свои руки с ее коленей, встаю, нависаю над ней.
— Не знаю... — Она поднимает на меня глаза. — Мне просто не до этого сейчас. Эта чертова командировка, Мира... Сестра меня волнует куда больше всего остального. И я пойду на любые условия, которые выставит отец, если он вообще что-то будет требовать в принципе, но только бы он разрешил мне общаться с сестрой.
— Давай с ним поговорим, Яра. Вместе. Я серьезно...
— Ты, кажется, меня не услышал, Саш. — В ее голосе — лед. — Это сделает только хуже.
— Тогда не уходи от ответа и скажи, что с нашими отношениями будет дальше.
— Наверное, пауза... — Она выдыхает. — Мне нужно время, чтобы разобраться с другими проблемами. Давай захолдим всё...
— Захолдим... — как дурак, повторяю я, прокручивая мысль, что она уже неосознанно называет наши отношения проблемой.
Не еду провожать свою девушку в аэропорт, потому что она не хочет. Кстати, вот тоже хер знает, в каком мы вообще теперь статусе, могу ли я считать ее своей в принципе. Не догоняю сроки нашей паузы. Корю себя за всё: за прошлое, за то, что принес Яре одну боль кромешную, за глупость в отношении ее сестры.
Не знаю, как этот пиздец исправить, какими вообще силами. Потому что проблема кроется не в том, что я что-то тупое мог сказать Мире, не подумав. А именно в последствиях. Глобальных и масштабных, о которых я не мог знать, и Яра это тоже понимает.
Проносится мысль снова набрать Белому, но кажется, это вымотает меня еще больше. Потому что он наверняка в курсе вообще всего, он в принципе знает Яру гораздо лучше, так что я только и могу с ним калиброваться. Ведь нихуя, оказывается, не ведаю.
Тупо приношу своей девушке неудачи. И между нами всегда будет стоять то, что я творил в прошлом. Этот факт не замазать, не изменить и не забыть.
Люблю ее. Сильно. А она, кажется, сомневается в том, что мне есть место в ее жизни.
Полное дерьмо и днище.
* * *
*Название главы — строчка из песни Armich «Eva».