Глава 55. И вместо слезок у нее сок березовый

Яра

Я словно в замедленной съемке наблюдаю за тем, как Саша представляется моему отцу и протягивает ладонь для рукопожатия. Его голос звучит ровно, уверенно, он просто произносит: «Саша, очень приятно». Как будто ничего особенного не происходит. Как будто мой отец не стоит сейчас в дверях квартиры и не сверлит глазами парня так, будто собирается вызывать экзорциста.

Отец только хмурится, брови сходятся к переносице, губы сжимаются в тонкую линию. Протянутую руку он игнорирует — даже не смотрит. Просто глядит на меня своими тяжелым, осуждающим взглядом. Мне резко становится стыдно. Не за себя — за него. За то, что он не может вести себя как взрослый человек. За то, что он сразу показывает себя с худшей стороны перед тем, кто мне дорог. А Акимов и бровью не ведет. Просто опускает руку, пожимает плечами и отходит на шаг, давая нам пространство.

Ни тени обиды, ни капли раздражения.

Подхожу ближе, а ноги не идут. Как будто они живут отдельно от моего тела и прямо-таки настаивают прирасти к полу, остаться на месте или вообще убежать, сверкая пятками. Пульс отдается в висках, вызывая головную боль.

— Привет, пап, — тихо выдаю я, вставая рядом с Сашей.

Отец кривится, проходится по мне взглядом. Оценивает мой внешний вид, влажные волосы, голые ноги. Краска сразу же приливает к моему лицу. Я в одном наспех запахнутом халате — понятно, о чем он думает. Да любой бы на его месте понял всё ровно так же. Чувствую, как огнем горят щеки.

Осекаюсь.

Почему, собственно, мне должно быть стыдно? Что предосудительного я сделала, что он так смотрит? Да, живу с парнем, мы оба совершеннолетние, законом это не запрещено. Не в браке? Ну, может быть, лет сто двадцать назад был бы смысл меня осуждать. Но только не ему, конечно. Стоит только напомнить, каким образом я появилась на свет, да и в целом очень сильно сомневаюсь, что моя мать и нынешняя Ирина были единственными папиными любовницами.

Со всеми этими рассуждениями из головы даже вылетает мысль, как отец вообще меня нашел.

— Кхм, собирайся, дочь, — засовывая руки в карманы и смотря куда угодно, только не на меня, холодным тоном произносит он.

— В смысле собирайся? Куда? — непонимающе хлопаю глазами и переглядываюсь с таким же немного обалдевшим Сашей.

— Тебе есть, где жить. Нечего мотаться по... — он на секунду замолкает, потом продолжает, — по чужим людям.

Из меня вырывается истеричный смешок. Короткий, резкий. Саша на автомате берет меня за руку. Этот маленький жест, видимо, доводит отца до ручки, и он обращается с каким-то злобным шипением уже к моему парню:

— Молодой человек! Совесть поимейте! Лапы уберите от моего ребенка!

Сашина хватка на моей руке становится сильнее, и я слышу, как он втягивает носом воздух — глубоко, шумно. Присутствует стойкое ощущение, что он считает до десяти.

— Есть где жить? Твоего ребенка? — неверяще произношу я, и голос немного срывается. — Что за аттракцион невиданной щедрости, пап? Где ж ты раньше был?

— Ярослава, прикуси свой язык, — гремит он. Его лицо наливается краской, на шее вздуваются вены.

— Послушайте, — грубо начинает Акимов, обращаясь к моему отцу, но я его осаживаю.

Сама справлюсь в этот раз.

— А что я говорю не так, а? Почему ты, пап, можешь говорить любую гадость, а я должна молчать в тряпочку?

— Молодой человек, выйдите в конце концов и дайте мне поговорить с дочерью наедине. — Отец даже не смотрит на Сашу. Он буравит меня взглядом, ожидая, что я сейчас прогнусь.

Как и всегда.

— Это его квартира. — Я выпрямляюсь, смотрю отцу прямо в глаза. — С чего бы он должен выходить, когда пришёл сюда без приглашения именно ты? Саша останется. Мне от него скрывать нечего.

Отец замирает. На его лице целая гамма эмоций — от удивления до ярости. Брови поднимаются, потом снова сдвигаются, губы сжимаются в нитку, ноздри раздуваются. Он не привык, что ему перечат. Саша тоже замирает.

— Ах ты! — Отец переводит взгляд с меня на Сашу, на наши переплетенные пальцы, снова на меня. — Бесстыжая девка, непонятно в кого только такая! Я же тебя от распуства уберечь хочу, дурочка глупая, а ты брыкаешься! Я сказал, собирай шмотки и на выход! — для понятливости он ещё и указывает на дверь пальцем. — А то...

— А то что?! — с вызовом говорю я. — Сестрой манипулировать начнешь? Да, пожалуйста. Ей что скажешь, какую историю сочинишь? Что это я не захотела с ней общаться? Она ведь далеко не глупенькая. И спасибо тебе за этот спектакль не скажет. Больше ведь тебе нечего у меня отбирать... — на этих словах я, кажется, выдыхаюсь.

— Вырастил на свою голову, — качает головой отец. — Неблагодарная! Всё для тебя, а ты... — машет на меня рукой.

Слышу, как Саша на этих словах скрипит зубами. Так громко, что, наверное, и наш гость слышит. Ведь даже Акимов, зная о моих взаимоотношениях с отцом всего ничего, понимает, насколько всё это бредово звучит.

— Неблагодарная? — шепчу я, чувствуя, как по моей шее что-то течет прямо за воротник халата. Понимаю, что это слезы. Даже не заметила, как заплакала. — Поясни, пап, за что мне быть тебе благодарной? Что ты меня не бросил после смерти мамы? О, ну спасибо, наверное. — Голос дрожит, срывается, но я продолжаю. — Только вот с момента приезда в Бердск моя жизнь адом стала. Я ведь говорила тебе, что Тамара меня бьет. Хотя нет, не то слово — избивает...

— Выдумщица! — перебивает он, но в его голосе уже нет прежней уверенности.

— Конечно-конечно. — Я горько усмехаюсь. — В то время ты примерно так же отреагировал на мои жалобы. Ведь тогда пришлось бы столкнуться со своим собственным промахом, а это неудобно. Что ты меня обеспечивал — за это мне нужно благодарить? Спасибо, пап, правда, что одевал меня и обувал. Мама тоже раньше это делала, только благодарить за это меня не просила.

Вижу, как на секунду искажается его лицо — в легком ступоре, в замешательстве. Он открывает рот, закрывает. Как будто хочет что-то сказать, но не находит слов. Его взгляд мечется. А меня уже не остановить.

— К тому же, где моя квартира, пап? Трёшка в Мурманске. Я ведь совершеннолетняя, по закону недвижимость принадлежит мне. Вы всё это время получали с нее деньги, и ты постоянно разглагольствовал то про оплату учебы, то про покупку мне квартиры будущей. И как оно? — Я делаю шаг вперед. — Ладно, допустим, можем считать, что раньше эти деньги и шли в счет того, чтобы накормить меня и одеть. Но ты же меня обрубил от помощи ровно после одиннадцатого класса. Полтора года прошло, но, видимо, я недостойна своей же собственности и своих же денег.

— Мала ещё, — парирует отец. Но глаза бегают, он переминается с ноги на ногу, пальцы нервно теребят край куртки.

— Со мной у тебя уже не получится поиграть в семью, пап. — Голос становится тверже. — Я рада за Миру, надеюсь, ей повезет больше. Но со мной ничего уже не исправить.

Отец молчит. Колеблется. На его лице — растерянность, смешанная с чем-то похожим на обиду. Он выглядит старше, чем обычно. Седина на висках кажется ярче, плечи опущены.

— Ты разочаровала меня, дочь, — выдает он наконец, и голос звучит глухо. — Семья всегда будет надежнее, чем мнимая любовь в девятнадцать-то лет. — Он щелкает пальцами. — Пшик — и она растворится.

— Вы ошибаетесь, — нейтрально говорит Саша, притягивая меня к себе со спины. Его рука ложится мне на плечо, и я ощущаю, насколько он в действительности напряжен.

Знаю, что ему есть что сказать моему отцу, но он молчит. Ради меня.

Отец уходит не прощаясь и громко хлопает дверью. Звук ударяет по ушам, и в этот момент я понимаю, насколько сильно держалась. Потому что слезы теперь льются потоком, я просто рыдаю до икоты. Сама не знаю причины. Наверное, от того, что вот просто всё вот так — по-дурацки, нелепо. Саша притягивает меня к себе ближе, покачивает в объятиях, гладит по волосам, сжимает плечи. Я чувствую его тепло, его дыхание в волосах, и постепенно меня отпускает.

— Горжусь тобой, Барби. — Голос звучит глухо над моим ухом. — Ты всё правильно сказала. И мне кажется, в конце он всё-таки допёр, где объеба... прости, лажанул.

— Очень сомневаюсь в этом, — шмыгаю носом я, утыкаясь ему в грудь. — Но тоже собой горжусь.

— У тебя есть я, помнишь, да? — Саша поднимает меня за подбородок, стирает соленые дорожки слёз, скатывающиеся по щекам. — И я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю.

— Знаешь, к халату твоему я как-то тоже воспылал приятными чувствами. Кажется, он может потеснить шорты. — В его глазах мелькает хитрое веселье.

Смеюсь, хотя, наверное, это выглядит странно со стороны, потому что я вся заплаканная, с опухшим носом и красными глазами. Но я знаю, что Саша делает, — отвлекает меня, как может.

— Ты можешь хоть минуту не думать о сексе, Акимов?

Он делает вид, что глубоко задумывается над этим вопросом: хмурит брови, поджимает губы, смотрит в потолок.

— Могу, но не когда ты рядом, — пожимает плечами, потом продолжает уже серьезно. — Давай попробую позвонить следователю и отменить встречу?

Смотрю на часы и качаю головой.

— Нет, мы ещё успеваем. Так что дай мне десять минут, будем выдвигаться.

— Яра, ты уверена? Всё нормально?

— Нет, — я вытираю последние слезы тыльной стороной ладони. — Но точно будет.

Саша торчит у следователя примерно чуть больше часа. Я в это время действительно сижу в кофейне, совмещаю приятное с полезным — разговариваю с Ольгой Ивановной в наушниках по видеосвязи. Мне определенно становится полегче, пусть это совсем маленький процент уменьшения тяжести, но всё впереди.

Из окна кофейни видно предновогодний город. Улицы украшены гирляндами — белыми, теплыми, мерцающими. На витринах магазинов — елки и снежинки, в помещении пахнет хвоей и корицей. Люди за окнами снуют туда-сюда. А мне еще нужно понять, что дарить Саше на Новый год и день рождения. Вот же угораздило его так родиться.

Когда Акимов выходит от следователя, вид у него задолбанный, но спокойный. В машине я вручаю ему его мерзкую матчу — именно с таким определением.

— Ты ничего не понимаешь, Барби, — смеется он, отхлебывая из стаканчика. — Я поставлю себе челлендж влюбить тебя в этот напиток.

— В себя у тебя получилось, — парирую я. — В матчу — вряд ли.

— Обижаешь, — подмигивает он. — Спорим, пройдет полгода и ты будешь главным фанатом матчи, м?

— Допустим... На что спорим?

— М-м-м, — Саша задумывается, и в его глазах пляшут черти. Кажется, я знаю, в каком направлении двигаются его мысли. — Если я выиграю, сядешь мне на лицо? — он поигрывает бровям и ржёт, как дурак.

— Акимов!

Но в моей голове появляется глупая мысль, что вряд ли это будет для меня таким уж наказанием в споре...

— Слушай... — уже позже начинает Саша осторожно. — Мои друзья хотят сегодня вечером встретиться. До Нового года меньше недели, дальше все разъедутся. Может, составишь мне компанию?

— Твои друзья-хоккеисты? — уточняю я.

— Да. Там будут и девушки некоторых, всего три девчонки. Нормальные, адекватные, если ты переживаешь об этом. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Можешь Аню позвать, если хочешь.

— Я попробую, но Аня точно откажется, — вздыхаю я. — Она вся в своем новом парне, который уж точно не поймет, чего это его девушка идет на посиделки с хоккеистами-любителями.

— Тогда пойдем вдвоем, — пожимает плечами Саша.

— Хорошо.

Позже вечером, сидя в баре в шумной компании, мне безумно нравится наблюдать за Сашей. Какой он открытый, веселый. Он много смеется, подначивает парней, хлопает их по плечам, спорит обо всём. С близкими людьми он просто безумно классный. Так, наверное, и должно быть — не всем же ты транслируешь свою внутреннюю вселенную. Не перед каждым открываешься. Я ведь такая же.

Мы во многом похожи, только Саша сильнее. Понятно, что физическом плане тоже, но я про моральную сторону вопроса. Он смелее, раскованнее.

Я тоже такой стану. Со временем и с ним.

Девчонки, кстати, и правда оказались приятные. Две из них — жены игроков, одна — девушка вратаря. Мы быстро находим общий язык, хоть я, конечно, самая мелкая из них, но разница в возрасте совершенно не чувствуется.

Пока мы проводим время в приятной компании, на телефон приходит сообщение.

Ирина: Ярослава, здравствуй. Я знаю, что к тебе приходил отец. Мне жаль, что не вышло нормально поговорить. Он переживает, правда, знает, что перегнул. Не держи на него зла, пожалуйста. Послезавтра у Миры концерт в новой школе, она не выступает, но будет праздник. Хочешь прийти? С молодым человеком, если пожелаешь, конечно. Я скину время и место.

«Переживает он, как же», — внутренне саркастично комментирую это сообщение. Но уже буквально через секунду приходит следующее.

Ирина: Отец, если что, в курсе, что я вас позвала. Никто ничего и ни от кого не скрывает.

Закусываю губу, смотрю на экран. Мне хочется верить, что Ирина и вправду настолько адекватная, насколько хочет казаться. Но уж делать выводы по двум разговорам и паре сообщений я не буду.

А к Мире схожу. Почему бы и нет?

С Сашей, естественно.

* * *

*Название главы — строчка из песни Басты «Там, где нас нет».