Глава 12
Следующий час моей жизни посвящен розливу лимонада и стоянию на раздаче пирожных за переносным подобием барной стойки. Я сама вызвалась встать сюда по очень простой причине: чтобы не быть затоптанной маленьким интернациональным стадом приятелей Сени.
Пять минут назад я видела, как мою сестру смыло по аквагорке в бассейн, а теперь её нигде не видно.
Дети… для меня они совсем не инопланетяне, но о собственных я никогда в жизни не думала. Для этого ведь нужен предполагаемый отец.
Моё горло сводит внезапным спазмом, потому что в ответ на эту мысль перед глазами возникает упрямый взгляд исподлобья…
Что за… чушь. От жары я совсем из ума выжила… думаю о наших с Федей гипотетических детях. Кучка замкнутых и неразговорчивых смуглых детей. Ну точно. Я идиотка. Это просто курортный роман. У которого вряд ли будет продолжение!
— Кен ай хав тис? — тычет пальцем в капкейк с заварным кремом и карамельной крошкой милый мелкий карапуз в синих шортах с подтяжками.
Что за прелесть…
Стойка находится на уровне горящих жаждой и голодом глаз, а маленькие ладони ухватились за её край. Приоткрытый рот перепачкан шоколадом. Не думаю, что это его первое за сегодня пирожное.
— Тис? — указываю на сдобренную кремом корзиночку и прикидываю, не многовато ли ему сегодня будет.
На этот счёт мне не давали никаких указаний.
Под навесом у бассейна расселись три загорелые блондинки примерно моего возраста. Одна из них стопроцентно няня этого пупса. Разве не она должна следить за дозировками сладостей своего подопечного, чёрт её дери? Пару минут назад она была занята тем, что разглядывала задницу Феди, пока тот перетаскивал для них плетёные стулья из одного угла двора в другой.
Будто какой-то паж.
Меня это возмутило, потому что… иногда он слишком вежливый. Он неконфликтный. Совершенно. Но… в его исполнении это не выглядит слабостью или мягкотелостью. Скорее это голый рационализм, потому что Немцев из тех, кто не тратит свою энергию попусту, а ещё он дисциплинированный до маразма! Чего только стоит его лжевеганство.
Именно это я поняла, пока злилась на него из-за этих стульев.
Боже… в кого только такой уродился...
— Держи, малыш, — подаю парнишке десерт, надеясь, что этой ночью его не ждёт какая-нибудь шоколадная кома.
Протерев руки влажными салфетками, поправляю аппетитные ряды капкейков в виде героев “Щенячьего патруля”, которые выбирала самолично. Аниматоры, одетые в “собак”, приняли удар по развлечению всех этих детей на себя, а Женя с Максом, по-моему, вообще отсиживаются в спальне наверху.
Радует лишь то, что в это время дня во дворе тень...
— Можно мне лимонада?
Убираю ото рта пальцы, с которых слизывала остатки сливочного крема, и поднимаю глаза, встречаясь с карими глазами того Немцева, от близости которого глупею под тяжестью этого странного тепла внутри и щекотки под рёбрами.
Особенно, когда он вот такой.
Активно соображающий, как бы оказаться ко мне ещё ближе, чем в данный момент!
Иногда мне кажется, что он решает эту задачу постоянно. С утра и до вечера…
“Это просто курортный роман”, — проговариваю в своей голове. — “Ничего более… не дави на него… иначе он сбежит от тебя быстрее чем наступит завтра…”
Сделав тихий выдох, опираюсь ладонями о стойку, кокетливо повисая на руках.
— Груша или лимон? — спрашиваю, глядя на него снизу вверх.
— Что посоветуешь? — оглядывается Федя через плечо, будто боится, что нам кто-то может помешать.
— Это сложный выбор… — смотрю в упрямые карие глаза, — груши сладкие, а лимоны… кислые…
Что я несу?
— Ну да… — кивает Федя рассеянно, в открытую пялясь на мою грудь, — тогда клубничный.
Подаюсь вперед, и моя стопа под стойкой сама собой взмывает вверх, как у какой-нибудь карикатурной влюбленной дурочки с лав-стори картинок.
— Ты что, глаза дома забыл, Немцев? — выгибаю я брови и понижаю голос до шёпота. — Сегодня такого в меню нет.
— А что сегодня есть в меню? — спрашивает хрипловато, наконец-то оторвав взгляд от моего пуш-апа.
У меня начинают гореть уши, потому что его глаза как два чёрных бездонных колодца!
Он сейчас говорит о еде?
В любом случае вид у него такой, будто он ждёт ответа на все свои вопросы и не оставит меня в покое, пока не услышит на каждый из них “да, да, да и ещё раз да”.
Да… непроходимый урюк. Кажется, я не против, чтобы сегодня в меню были я и ты. Облизываю губы и смотрю на его серьёзный и аппетитный рот, собираясь сообщить об этом в какой-нибудь извращённой и не очень понятной форме, потому что обожаю смотреть, как он всё вокруг воспринимает буквально, ибо прямой и приземлённый, как грабли.
— Тоня, милая, — врывается в наш мирок голос Жениной мамы.
Выпрямившись, суетливо заправляю за ухо волосы.
— Ты не отнесешь на кухню эти тарелки? — Опускает она на стойку стопку. — Скоро будет готово барбекю. Валерий Семенович сегодня в ударе.
— Конечно, — говорю дружелюбно, бросив на Федю быстрый взгляд.
Отступив в сторону и топчась на месте, почёсывает ладонью левой руки плечо правой и делает вид, будто мучается с выбором подходящего для себя капкейка.
Достаю из кармана карточку, которую вынула из “клубничной” коробки, и быстро пишу на обороте ручкой, найденной в комнате Алекса:
“Поцелуй меня”
Сую карточку в руку Феди и, прихватив заодно пустой графин, устремляюсь в сторону кухни.
— Помогу… — раздаётся у меня над ухом, когда вхожу в дом.
Улыбаюсь, опуская лицо и чувствуя за спиной большое мужское тело.
В доме кромешный ад.
Сваливаю бирюзовые тарелки в мойку и поднимаюсь на носочках, чтобы достать из шкафчика чистые. Выставив их на стол, вздрагиваю, когда моё запястье обвивают сухие сильные пальцы. Дёрнув меня за руку, тащат через гостиную.
Оборачиваюсь по сторонам. Никому до нас нет дела. Мы сами по себе...
Федя открывает последнюю дверь по коридору и заталкивает меня внутрь, закрывая её за собой.
Смеясь, спотыкаюсь о какой-то чемодан.
— Где мы? — спрашиваю тихо, хватаясь за его плечи.
— Там, где нет детей. — Теснит своим телом к стене, на ходу включая тусклую лампочку.
Кажется, это место для хранения всякого барахла… Пахнет стиральным порошком и пылью… Теперь эти запахи станут моими красными кнопками...
Смотрю в его лицо, запрокинув голову. Впитываю каждую деталь. Я и так их все знаю. Его губы приоткрыты, ладони обнимают мою шею, а глаза сконцентрированы на моих.
Это то, что меня с ума сводит! Он сдержанный со всеми, но когда он со мной, то ни черта не такой. Он настырный и напористый.
По моему животу ударяет чувственный всплеск.
Не теряя времени, обвиваю руками шею Феди и набрасываюсь на его губы, карабкаясь по нему вверх.
Испускает смешок мне в губы, подхватывая за бёдра и помогая обнять ногами свою талию.
Зарываюсь пальцами в его волосы, плавясь оттого, как наши губы в секунду подстраиваются друг под друга. Он не спешит, позволяя мне самой найти наш ритм. От этого меня скручивает возбуждением. Меня скручивает от его вкуса и того, каким частым стало его дыхание.
— Я думал, целовать буду я… — хрипит в мои губы.
— Помолчи… — Пожираю его рот, выгибаясь и постанывая, когда он даёт мне язык, который я заманиваю в свой рот, не прекращая тереться о него тоже.
— Я прощён? — спрашивает, отрываясь от меня и прижимаясь своим лбом к моему. — Да?
Хнычу, потому что он лишил меня своих губ и языка. Они мне просто жизненно необходимы!
— Я подумаю… верни мне свои губы...
— Сюда? — нетерпеливо прижимается ими к моей шее, прикусывает подбородок, повсюду орудуя языком.
Покрываюсь мурашками и поджимаю пальцы на ногах. Наше дыхание смешивается и стучит в моих висках.
— Или сюда? — Кусает мою ключицу, а потом прикусывает мою грудь прямо над кружевной полоской лифчика.
— А-й-й... — Запрокидываю голову, подставляя его жадному рту всю себя.
Находит мои губы и устраивает мне самый глубокий и неприличный поцелуй в моей жизни. Пожираем друг друга как ненормальные. Со стонами и моими вскриками.
— Хочу тебя, — констатирует очевидное Федя. — Замахался уже...
Я уже несколько минут без стеснения трусь о его выпирающую эрекцию. Его рука сдёргивает с плеча платье вместе с бретелькой лифчика, и мой сосок оказывается у него во рту, а рука протискивается между нами и ныряет в мои трусики.
— Ещё… ещё… — прошу не останавливаться его рот и руку.
Федя рычит, когда дергаю его за волосы и пытаюсь отыскать губы. Впивается в мои, продолжая двигать пальцами внутри меня. Не забывая давить на клитор, от чувствительности которого я опять вскрикиваю и начинаю извиваться, но он вдавливает меня собой в стену так, что даже при всём желании я не смогла бы вырваться.
Мой мозг отключается.
Несчастную кладовку заполняют пошлые мокрые звуки, мои стоны и тяжелое дыхание Немцева.
— Федечка… — рыдаю, сдавив его голову локтями.
— Потрогай меня, — просит со стоном, упорно продолжая вести меня к оргазму.
— Ммммм...— Выгибаюсь дугой, когда он меняет наклон пальцев и скорость их движения.
Протискиваюсь рукой между нашими телами. Сжимаю его через шорты и трусы, чувствуя пульсацию и каменную горячую длину. От этой твердости и внезапной неуправляемости Феди, с которой он принимается толкать бёдра навстречу моей руке, на меня снисходит оргазм...
Выкрикиваю его имя, зажмурившись и вжавшись носом в его шею.
Сдавив мою талию рукой до боли, Федя стонет и дрожит, издавая рваные проклятья…
Неожиданно дверь за его спиной распахивается настежь!
Я в ужасе вскрикиваю, пряча лицо на груди Феди, но не думаю что кого-то это обманет, учитывая цвет моих волос!
Федя наваливается на меня, продолжая стонать и содрогаться, и в этот момент мне хочется защитить его от всего! Потому что он кончает и не может предпринять ровным счетом ничего, в то время как за его спиной раздаётся полный возмущения голос его старшего брата:
— Федя, блять, твою мать!