Глава пятнадцатая

Каролин дрожащей рукой нажала на кнопку — простое пятнышко на сенсорной панели, — отключая экран. Тот, моргнув, наконец-то погас, хотя лёгкое синеватое свечение ещё на несколько секунд ореолом окружило непробиваемую поверхность.

Она дотянулась до второй кнопки, включающей свет — за долгое время, проведённое в доме Рэйвана наедине с собственным безумием, Каролин научилась методом проб и ошибок элементарным вещам.

Пульт управления домом он, разумеется, ей не доверил, но локальные функции подключил. Что-то допотопное, не сопровождаемое таким количеством красивых эффектов и всего прочего, существовало и в Разрухе, и Каролин ориентировалась ещё и на свои полуразмытые воспоминания.

Чёткими они остались только в одном — в той бесконечной муке, которую девушка вынуждена была пережить.

Она чувствовала, как её всю колотит — в ответ на то, как громко стукнула дверь там, на входе. На самом деле, она могла закрыться и совершенно бесшумно, но некто уведомлял о том, что вошёл в дом.

— Кара, это я!

На сей раз она отреагировала на приближающиеся шаги Рэйвана с меньшим облегчением, чем вчера или позавчера. Он не говорил ей ничего такого о Разрухе, не сказал, что планирует утопить их всех в пепле.

— Это правда? — спросила она, не оборачиваясь — отражение Рэйвана хорошо было видно в зеркале. — То, что они сказали — это правда? О том, что ты собираешься превратить людей… превратить…

— В пепел? В новостной ленте? — он сделал шаг навстречу девушки. — Отвернись от зеркала и посмотри на меня.

Каролин подчинилась. Отражение Рэйвана, как ей показалось, было злее него самого, и если в живом человеке она иногда находила просто потерянного, уставшего мужчину, то никогда не замечала ни малейшей слабинки в том, что улыбался ей из большого зеркала.

— Люди действительно погибнут, — он положил у стены свой портфель, в котором изредка перевозил деловые бумаги, и сделал шаг ей навстречу. — Но то, что я собираюсь кого-то заманивать туда — это ложь.

— Они сказали, — Каролин кивнула на экран, — что ты собираешься сделать их местными. Впустить их в Город. Зачем? Зачем тебе пускать сюда чудовищ?!

— Каролин, — устало вздохнул Рэйван. — Ты неправильно всё поняла.

— Зачем?! — она всхлипнула, едва-едва сдерживая ненависть и боль, клокотавшую в душе. — Зачем тебе пускать сюда этих сумасшедших? Пепел. Пепел…

Он привлёк её к себе одним быстрым, уверенным рывком, и Каролин ткнулась носом куда-то в ключицу.

Прежде она отличала Рэйвана только по голосу и по внешнему виду, но сейчас привыкла и к аромату его парфюма, чуть горьковатому — какой-то фрукт, но девушка не запомнила название. Такого никогда не было в Разрухе, равно как и мандарин, но цитрусовые — так он их называл, — мог принести кто угодно, а вот это, Рэйван сам пообещал, эксклюзив. От его матери.

От одной мысли о том, что у президента где-то там была мать, почему-то становилось как-то не по себе, но Каролин не спорила. Пусть всё будет так, как он говорит, может быть, в таком случае он окажется милостивее ко всем её бесконечным причудам.

— Никто не собирается их сюда пускать, — повторил ей на ухо Рэйван. — Они погибнут, если останутся на присоединяемой территории. Просто испарятся.

— А пепел?

— Пепла не будет.

Каролин не стала плакать. На сей раз она, сжавшись в его объятиях, позволила себе немного расслабиться.

Рэйван — не тот, который в зеркалах, а тот, который реальный, с холодными почему-то руками, — никогда её не обижал. Конечно, она помнила, как забывала о том, кто рядом с нею, как билась в истерике, когда пришёл брат, а она не могла даже сказать, кто возвышается у неё за спиной. Может быть, это тоже следовало считать проявлением жестокости, но Каролин не была к Рэйвану настолько строга. Он просто пытался как-то выжить в бесконечной игре.

Она чувствовала, что истерика набирает обороты. На сей раз успокаивающий лёд его прикосновений не помогал — она путалась, не в силах вспомнить о том, рядом с кем стояла. Может быть, это и не Рэйван вовсе?

Каролин тоже мёрзла. Президент позволял себе достаточно легко одеваться, она же — заворачивалась во все одеяла, что только находила. В Разрухе было невообразимо холодно, и все её жители привыкали к тому, что почти не чувствовали внешней температуры, но организм девушки отторгал родное жилище, так, словно она пыталась впихнуть в него что-то противоестественное.

Вот и сейчас привычно сильная дрожь сковала её по рукам и ногам. Каролин позволила себе опять закрыть глаза, проваливаясь в дикое полубезумие прошлого.

— Если ты будешь рыдать, — почти с угрозой прошептал он, — я сделаю тебе укол. И ты просто отдохнёшь. Уснёшь.

Каролин не могла спать сама. Она просила его приносить в спальню мандарины, чтобы запах отпугивал воспоминания, она затихала в объятиях Рэйвана, и пока сон был достаточно неглубоким, чтобы чувствовать его рядом, можно было поверить в то, что они не придут в её полудрёму и не разрушат маленький мирок, не станут топтаться там своими грязными ногами, своими сапогами, изгвазданными в соседском болоте.

Паоло сказал бы — если б она только могла верить ему до конца! — что Рэйван издевается над нею. Что он толкает её в безумие всё дальше и дальше, он даёт пищу её ненормальности, он позволяет верить в то, что всё это в порядке вещей. Но Каролин знала, что Рэйван поступал так из добра к ней. От него не исходил жар, как от жителя Разрухи, но сильный холод был куда ярче привычного, пусть и неведомого почти для Каролин лёгкого тепла обыкновенного Горожанина.

Она перестала сомневаться в том, что Рэйван не просто был в Разрухе — он её дитя, дитя, вырвавшееся из-под контроля своей страшной матери, способной одним только злобным взглядом разрушить всё видимое спокойствие простой ребяческой игры.

— Не надо лекарства, — попросила она. — Я буду вести себя прилично. Тихо.

— Никто не пустит сюда людей из Разрухи, — утешающе промолвил Рэйван. — Никто не посмеет тебя обидеть. Я не позволю им, слышишь? Что они смогут сделать против Президента?

— Зачем ты меня держишь?

— Не знаю, — искренне ответил мужчина. — Мне пока что нужен твой брат. Потом всё закончится, и он захочет забрать тебя обратно в Разруху.

Брат её не понимал. В отличие от Рэйвана — Рэйвана, чувствующего её безумие, как своё собственное, — Паоло, казалось, верил в то, что дома ей станет лучше. Каролин знала, что это не так. Пока она всё ещё видела призрак неизвестного ей человека с именем, которое она не удосужилась запомнить, ничего не будет как прежде.

— Брат уверен в том, что ты меня мучишь, — прошептала она. — Может быть, он представляет себе какие-то пытки? Я не знаю. Не понимаю, почему он так хочет отвести меня обратно. Это ужасный мир. Нет на свете ничего хуже, чем Разруха.

— Согласен. Мне хватило и увиденного.

Каролин не напомнила ему о том, что, даже если Рэйван и не признался, она в курсе его маленького секрета. Игра не стоила свеч, ей не хотелось обижать мужчину — единственного из всех, кто ну никак не мог напомнить ненавистных из Разрухи.

Паоло тоже хороший. По-своему. Настолько, насколько хорошим может быть человек, верный ужасной Разрухе, этому дикому, гадскому месту,

Каролин обвила руками его шею, позволяя Рэйвану обнять себя в ответ. В его объятиях становилось легче, теплее, и они согревали друг друга — почти до состояния нормальных людей.

— Эта жуткая женщина, Сивирра, — прошептала она, — сама словно оттуда. Я слышала, она хочет занять твоё место. А если ты не будешь президентом, я тоже буду тебе больше не нужна?

— Думаю, в таком случае мне станет сложнее помочь тебе, хотя я всё ещё буду пытаться, — выдохнул Рэйван. — Потому лучше бы Паоло постараться, чтобы я победил. Тебе так не кажется?

— Кажется, — кивнула девушка. — Но я же не могу его заставить.

— В прошлый раз у тебя получилось.

Она застыла. Тот наплыв безумия, преследовавший Каролин во время короткого визита брата, давно уже остался в прошлом, в воспоминаниях. Она не хотела будить в своей голове подробности случившегося, но, может быть, это просто ошибка? Может быть, Паоло просто пытался её спасти и не понимал, что рядом с Рэйваном она чувствовала себя в безопасности, как ни с кем другим? Откуда ему было знать?

Поцелуй был привычно страстным и привычно согревающим, и девушка почувствовала, как напряжение от одиночества медленно покидает её. В руках Рэйвана легко было таять, превращаться в лёд, а потом изо льда — в воду. Она чувствовала себя такой предельно нормальной…

Он ведь тоже был сумасшедшим, верно? Каролин это чувствовала. Чувствовала, когда ещё иголка протыкала её кожу, когда новая доза успокоительного, данного им же, растекалась по её телу, и она оказывалась в плену диких воспоминаний и жутких фантазий, тех, о которых не хочется говорить. Не принято.

…Стукнула дверь. Каролин не услышала — она только почувствовала, как превратился в напряжённую струну Рэйван, как кто-то громко что-то выкрикнул, как под ноги полетела карта, которой, вероятно, и открывался дом. Кто эта женщина? Каролин видела её впервые, хотя такую ненависть, такую дикую, не проходившую ревность встречала достаточно часто. Не здесь, в Разрухе. Глаза незнакомки, её пылающие пламенем волосы, всё сплелось в единую, чёткую картину, и как же она отчаянно пыталась вылить всю свою злобу…

Она, вероятно, ревновала Рэйвана. Кажется, это так называлось? Возможно, она была в него влюблена, хотя Каролин до конца не сознавала, как подобное вообще происходит, как кто-то из Города может любить подобного мужчину. Они ничего в нём не понимали — только девушка чувствовала, как у него вдруг быстрее забилось сердце, как он подался вперёд, будто бы зверь — гепард — перед прыжком, как руки его сжались в кулаки в ответ на, вероятно, оскорбления, хотя Кара не разобрала ни единого бранного слова. Она почувствовала, как Рэйван вновь становится таким, как в ту их первую, то ли пугающую, то ли добровольную ночь, и вывернулась из кольца его рук.

Дверь закрылась за незнакомкой бесшумно. Каролин отпрянула от Рэйвана окончательно, позволяя себе капельку свободы.

— Я приготовлю тебе ужин, — предложила она. — Я умею, у меня хорошо получается. Хочешь?

— Хочу, — сипло ответил мужчина. — Я побуду здесь.

Каролин кивнула. Обычно он не рисковал и не оставлял её наедине с ножами, но сегодняшний день из-за этой девушки был исключением, хотя понять причины до конца она всё-таки не смогла.

Но пусть. Это в равной степени не имело значения. Ему следовало остыть, чтобы Разруха в нём не посмела вскипеть. Не посмела проснуться.

* * *

Лаида решила, что у неё есть право на ревность. Что у неё есть что-то большее, чем просто обязанности его помощницы. Что — откуда?! — он вдруг стал её собственностью, что не должен приводить в дом девушку, что Каролин — нарушение какого-то их персонального, негласного договора, вспомнить бы ещё, какого именно.

Она удумала, что у неё есть полное право швырять всем этим негодованием в лицо Рэйвану, говорить о том, что она столько всего для него сделала, что не желает видеть какую-то — о, какими словами она обозвала несчастную Каролин! — рядом с ним, повисшую у него на шее, в его домашней одежде, в его старой, поношенной рубашке, в его одеяле, обосновавшуюся в доме уже не первый день…

Рэйван понимал, что это эмоции. Но он впервые в жизни — президентской жизни, — без уверенности смотрел в зеркало напротив и чувствовал, как негодование с каждой минутой становится всё сильнее и сильнее, как он вскипает изнутри, как видит мелькающие перед глазами стены, блики, что-то ещё, как…

Ох.

Он смотрел на своё отражение, словно видел его впервые в жизни. Теперь он был уверен в том, что серьёзен, в том, что мужчина по ту сторону стекла ему улыбался, что пытался напомнить о том, какой он сильный.

"Ну что? — спрашивал он, — Ты доволен тем, как тебе живётся? Ты всё им доказал? Ты думал, что ты сможешь смотреть на меня с таким победным выражением лица, и я умру? Это моё место! Это моя должность!"

Рэйван понял, что он размяк. Его личность, расколотая надвое уже много лет назад, а может, и от самого рождения, не давала о себе знать вот уж сколько лет, чтобы сегодня — такого мирного, спокойного, наедине с Каролин, — поймать в сети Лаиды и швырнуть вот так о стекло. Он чувствовал, как дрожат плечи, как руки непроизвольно сжимаются в кулаки, как звуки из кухни — что-то шипело, может, Каролин готовила яичницу или омлет, — перестали доходить до его сознания.

Он улыбнулся, повторяя позу своего отражения, и то вновь испугалось. Если б не оно, Рэйван был бы другим. Он, может, писал бы стихи, а не президентствовал пятнадцать лет подряд. Ему надо было браться за новеллы и романы, а не за какие-то отвратительные законы, которыми он маялся столько дней подряд.

Но он видел отражение в зеркале, и улыбка не сходила с его губ. Он вновь почувствовал то, о чём успел забыть за последние несколько дней этой отвратительной предвыборной кампании, загнавшей его в условия, несовместимые с нормальной жизнью.

— Давно не виделись, — кивнул он. — Давно не слышались. Но мне хочется верить, что ты не питаешь слишком больших надежд, правда?

"Ты зря прогнал Сивирру. Она мне так нравилась… Почти как та, о ком ты хочешь забыть. Почти как та, кого я так люблю, и кого ты до такой степени ненавидишь. Нет, не так, ты боишься её до полусмерти, потому отчаянно пытаешься забыть, и потому я буду напоминать тебе о ней ежедневно".

— Это больше не сработает.

Он знал о том, что на самом деле отражения не существовало. О том, что это был просто плод его больного, измученного сознания, что такое бывает. Раньше он боялся своего отражения, но теперь — о нет, теперь он любил его, он подчинил его, подмял под себя, заставил подчиняться и выполнять собственные приказы. Рэйван давно уже вырос из того возраста, когда мог пугаться теней и монстров под кроватью, равно как и своего безумия.

Он был сумасшедшим, так ведь? Но второе сознание толкало его вперёд, и он заставил первое научиться его контролировать. Его тело не выходило из-под контроля. Его мысли были стройны и правильны. Он постоянно доказывал этому мужчине, мужчине, у которого отличался разве что цвет глаз, мужчине из отражения, что всё не так, как он полагает. Что то, чего так хочется второму, всегда будет только у первого.

И у него получилось.

Он бросил последний, преисполненный некоторого презрения взгляд на отражение. То заметно смутилось, словно почувствовало давление со стороны, поняло, что сражения не получится, по крайней мере, на равных. Может быть, решило даже отступить, сдаваясь под бесконечным натиском, к которому так привык Рэйван.

"Эта девочка права. Она многое в тебе чувствует, хотя не может высказать правильными словами. Ты потому держишь её при себе?"

Рэйван не ответил. Он знал, что голос скоро затихнет, стоит ему достаточно сильно этого пожелать, что совсем-совсем скоро не останется ни единого следа от ненавистного, мучающего его призрака, надоедливого и утомляющего. Тот умел пропадать на долгие годы для того, чтобы после эффектно возвращаться.

Каролин не ошибалась относительно Разрухи, это да. Но Рэйван вычеркнул её из своей жизни, заменяя истинное поддельным, и точно так же он вычеркнул и второго, смотревшего на него из отражения, и лишил его столь желанного имени. Он переродился, он стал тем, кем был сейчас, полностью осознающим все сложности собственного положения, и научился действовать быстро, уверенно и правильно. Никто, и в том числе он сам, не мог помешать ему осуществить все планы до последнего. Даже на президентское кресло. А второй — второй был хорошим советником, когда следовало совершить что-то более жестокое, чем мог придумать первый. Он умел подсказывать, вытаскивать из глубин подсознания, ну, и точно никому не выдал бы планов президента, потому что существовал только в его голове.

Старый Рэйван, первый Рэйван, боялся своего второго. Он смотрел на него в зеркалах и завешивал их всем, чем только мог, чтобы не видеть надменной улыбки. Этот же отлично знал, что зеркало не покажет большего, чем есть на самом деле. Он разговаривал с ним, лишь когда хотел — или когда срывался, вот как сегодня. А потом вновь испытывал умиротворение.

Конечно же, правильным было бы мучить Каролин. В конце концов, он не хороший игрок на этой шахматной доске, он очень плохой, но девочка-то в этом не виновата, не так ли? Она не заслужила всего того, что предстояло ей по жизни, не заслуживала двух извращенцев, поймавших её в пепле.

Но Каролин не следовало знать обо всём том, что с ним происходило. Потому он приказал своему второму молчать, как приказывал уже много лет подряд, и это было правильно.

Рэйван заставил себя зайти на кухню. Приятно пахло чем-то поразительно знакомым, и он заглянул через плечо девушки, чтобы увидеть, что там, в сковородке. Но Каролин всё ещё казалась очень напряжённой.

— А как его зовут? — спросила вдруг она.

— Кого — его?

Воцарившаяся пауза была невыносимо долгой. Её глаза не наполнялись слезами, она не дрожала и не советовала обратиться к врачу. Напротив, её лицо, сильно исхудавшее за время беспамятства, украсила широкая улыбка, а медово-карие глаза вспыхнули неожиданным пламенем.

Нормальным было бы спросить, кто приходил к Рэйвану, как зовут её, Лаиду, почему она посмела предъявить свои права на Рэйвана, но ведь Каролин понимала, что происходит. Она не была глупой, просто немного измученной и, несомненно, многое пережившей, но оно того стоило. Стоило, чтобы вырваться из Разрухи, стоило, чтобы сейчас стоять здесь, такой умиротворённой, свободной от ненавистного прошлого.

— Твоё отражение, — объяснила она безропотно. — У него ведь должно быть имя, как и у каждого человека. Или его тоже зовут Рэйван?

Она улыбнулась опять, позволяя ему поверить в то, что это нормально — жить одному на две личности, но мужчина-то знал, что это совсем не так. Он предполагал, что правильный ответ — это именно тот кодекс, по которому он прожил столько времени. По которому он столько времени правил этим государством, правил успешно, так, что даже пожаловаться люди не могли, ощущая интуитивно, что ничего лучшего не кроется за слащавыми обещаниями соперников.

— Нет, — промолвил он, жадным взглядом скользя по тонкой фигурке Каролин. — Его зовут не Рэйван. У него вообще не должно быть имени. Он — никто.