Глава двадцать третья

— Скажите, что стало поводом перенести конференцию?

Высоко поднятая рука журналиста и громко произнесённый вопрос заставили Рэйвана резко обернуться. Защёлкали камеры, но действующий президент не позволил себе ни гримасы недовольства, ни злобного комментария в сторону спрашивающих его людей.

— Как я могу видеть, — хмыкнул он, впрочем, допуская отчасти шутливый тон, — вы только рады тому, что смогли провести эту пресс-конференцию пораньше, не так ли? К тому же, когда народ жаждет услышать ответ, я не могу оставаться в стороне и отмалчиваться до следующей недели. Это было главной причиной, по которой мы с вами разговариваем сегодня.

— Все знают, — затараторила бойкая журналистка, занимавшая место в самом углу зала, — что через две недели выборы. Считаете ли вы своё нынешнее положение выгодным для участия в них?

— Более девяноста процентов опрошенных, — хмуро ответила Лаида, — так считают. Вопрос нелогичен.

Рэйван бросил на неё быстрый взгляд. На что рассчитывала Беланже после своего срыва, вновь занимая место по правую руку от него? На абсолютное и безграничное доверие со стороны человека, которого откровенно предали за то, что он посмел не разглядеть её тщательно скрываемые влюблённые взгляды и не ответил взаимностью, как только что-то понял?

Он не испытывал негатива по отношению к Лаиде. Но сейчас, хотя она всегда была под рукой, на безопасном расстоянии — потому что многое знала, — не собирался давать ей в руки слишком многое. Нет, Рэйван предпочитал сидеть ночами за работой, но знать, что уж точно никто не всунет после в документы излишне любопытный нос.

— Но если СМИ желают услышать на него ответ, то я скажу, — Рэйван повернулся к моргающим камерам, жестом указывая помощнице отойти на задний план и не вмешиваться больше в разговор. — Да, я считаю своё положение достаточно прочным для того, чтобы одержать победу на выборах. Но это не соревнование, и если народ предпочтёт другую кандидатуру, то я передам полномочия тому, кто оказался более достоин этого.

— Ваша единственная серьёзная конкурентка, Сивирра Шерман, сейчас выступает вместе с сообществом "Жизнь Человечеству" против процесса присоединения значительных территорий Разрухи к Городу. Как вы считаете, чем обоснованы её действия?

— У меня есть два варианта. Первый предполагает, что госпожа Шерман совершенно не ориентируется в экономических потребностях государства и в силу желания противостоять конкуренту выбрала такой путь. Второй — что в руки "Жизни Человечеству" попали недостоверные документы, которые, к сожалению, были приняты ими за чистую монету. В таком случае, ошибка и желание помочь родной стране сыграли злую шутку с нами. И я искренне надеюсь на то, что именно второй вариант является действительностью, потому что давно знаю Сивирру Шерман и считаю её достойным претендентом на пост Президента Города.

Девица из самого последнего ряда завозилась, собираясь задать вопрос, но её прервал нагловатый парень, устроившийся на самом первом сидении. Его голос, грубый бас, совершенно не сочетался с внешним видом — худощавый, невысокий, ещё и в очках.

— Что вас связывает — и связывало? — с Сивиррой Шерман?

Рэйван не позволил себе выдержать достаточно долгую паузу, равно как и не ответил слишком быстро, что дало бы почву для очередных размышлений.

— С Сивиррой Шерман меня связывают исключительно деловые отношения. Все слухи о нашем романе, — Рэйван усмехнулся, — преувеличены. СМИ давно пора уже понять, что Сивирра — замужняя женщина со взрослой дочерью, а я слишком занят для того, чтобы сейчас отвлекаться от работы.

— Как вы прокомментируете скандал, разразившийся в семье Шерман?

— Это их личное дело, — отрезал он. — И я попрошу задавать вопросы, относящиеся к делу.

Рэйван откинулся на спинку стула, равнодушно наблюдая за тем, как поспешно щёлкали камеры, пытаясь зафиксировать каждое его положение. Он не сомневался в том, что пресс-конференция транслируется по большинству эфирных каналов, но публичность и спокойствие — это лучшее, что сейчас можно было сделать для Города.

Бойкая девица — та самая, которая никак не могла задать свой вопрос, — наконец-то вскочила, выхватывая у кого-то маленький микрофон: она сидела достаточно далеко, и чтобы её услышать, пришлось бы серьёзно напрягаться — или ей кричать.

— Скажите, — протянула она вальяжным, мяукающим тоном, — сегодня вы в светлом пиджаке. Вы не боитесь нападения, или исследовательский центр создал новый бронежилет, который способен защитить и от разрушенских пуль?

— Я не ношу бронежилеты.

— Чем докажете?

Такой простой, почти предсказуемый вопрос почти что бомбой разорвался в комнате. Присутствующие переглядывались, перешёптывались между собой, а теперь, заслышав только первые слова, застыли. Журналисты, народ в принципе не тихий, сейчас вдруг застыл, как будто комнату залили водой и тут же остудили её до состояния льда. Лаида тоже посерела, сжала карандаш в руке, и тот с противным звуком раскололся пополам.

Рэйван остался абсолютно равнодушен. Он наклонился вперёд, к микрофону, и улыбка стала совсем дьявольской, как из старых книг о потусторонних силах:

— Можно продемонстрировать, но я не уверен, что снимать рубашку в прямом эфире — это уместно. Или госпожа журналист считает иначе?

Он поднялся, почти с угрозой, но улыбка на лице сохранилась, и снял пиджак. Повесил его на спинку стула, двигаясь медленно, картинно, показывая, что ни о какой крови нет и речи.

— Я так понимаю, госпожа журналист, — он словно специально не обращался к ней по имени, принимая всех людей подобной профессии за что-то одинаково безалаберное и бесполезное, — решила, что распускаемые прессой слухи — это чистая правда. Но я вынужден вас разочаровать. В меня действительно стреляли во время публичного выступления, но пуля попала в трибуну, а не в меня. Да, я не желал распространяться на эту тему, потому что важно было найти не только убийцу, а и заказчика. Да, из того же пистолета был убит и Малик, глава "Жизни Человечеству", и это свидетельствует о наличии у нас общего врага. Но я не понимаю, — он вновь сел, подавляя желание снять галстук и швырнуть его прямо в толпу журналистов, — почему этот вопрос так сильно всех интересует.

Воцарившаяся тишина так и не нарушалась. Казалось, журналисты боялись, что следующие слова могут ещё больше разозлить президента, и потому вжимались в свои места и, часто моргая, пытались игнорировать возникавшие у них в головах вопросы.

Лаида так и тянулась к микрофону. Ей, пожалуй, отчаянно хотелось спросить отчаявшееся — "ну же, почему вы не продолжаете?" — или сказать, что с такими затяжными паузами пресс-конференция не может продолжаться, потому что президент — очень занятой человек и не желает тратить силы на бесконечную игру в молчанку, но вид Рэйвана заставлял оставаться на месте. Его подчёркнутая холодность, признаться, поражала всех присутствующих. Журналисты, всматриваясь в точёный профиль Тэлоуинна, может быть, прокручивали очередные гадкие фразочки относительно Сивирры Шерман в голове, но не смели произнести ни слова вслух.

— В последнее время, — наконец-то рискнула строго одетая женщина, лет сорока на вид, но, наверное, гораздо старше своего внешнего вида, если судить по голосу, — участились уведомления о незаконном пересечении границы. Сумеет ли с этой проблемой справиться новый барьер?

— Несомненно, — подтвердил её предположение Тэлоуинн. — Как я уже и говорил, в форме круга силовое поле будет держаться гораздо лучше. В таком случае, и попыток преодолеть границу будет меньше за счет морального давления на жителей Разрухи, и прорваться они не смогут. Старый барьер долго латался и видоизменялся. На этот раз мы поступаем радикально, устанавливая новый, но я готов гарантировать успешность данного предприятия.

— И ещё вопрос, — она одёрнула рукав своей чёрной, почти траурной блузы. — Как вы считаете, станет ли производить зачистку и выстраивание нового барьера Сивирра Шерман, если она вдруг победит в выборах? — судя по тону, женщина не считала это возможным. — Ведь государство уже вложило в этот проект очень много сил, времени и денег.

— Несомненно, затраты были очень велики, — согласился Рэйван. — Но нет. Я не думаю, что Сивирра Шерман будет выступать за выстраивание новой границы. И, полагаю, она подтвердит мои слова.

* * *

Каролин смотрела на каплю крови, выступившую у неё на указательном пальце, так, словно это была драгоценность. Маленький рубин. Порез вышел случайно — от ножа, — и теперь она застыла, не зная, что делать. Разум привычно отключился.

Она видела вокруг воду и пепел, в который проваливалась, и в нос бил противный, солоноватый запах крови. Избавиться от него казалось невозможным. Девушка судорожно вдохнула носом воздух, попыталась отвести глаза от алого, но вместо этого крови стало только больше.

Она почувствовала, как медленно падает в глубокие неведомые воды, забивающие ей пеплом нос, горло, рот.

Чужие руки уверенно легли на предплечья, отбирая нож, и иллюзия раскололась, застыла испугом в зеркале.

Она поспешно обернулась — научилась сначала определять, а потом кричать, — и с облегчением обмякла. Смешная, смущённая полуулыбка застыла на девичьих губах.

— Это никогда не закончится, — устало выдохнула она. — Мне кажется, что я каждый раз буду содрогаться, даже наверняка зная, что никто, кроме тебя, не смог бы сюда зайти.

— Карточка, помнишь? — усмехнулся Рэйван. — Я каждый раз блокирую входную дверь. Всё будет в порядке. Скоро пройдут выборы.

— Ты выиграешь.

— Несомненно.

— И выставишь меня за дверь.

Она констатировала факт, как Горожанка, уверенная в том, что не нужна своему любовнику. Рэйван отказывался приписывать ей родство с Разрухой, хотя своими глазами видел сходство Кары с Паоло, знал, что они друг другу действительно брат и сестра, и не двоюродные или троюродные, нет. Никаких полутонов.

Но дело было в другом. Каролин не мыслила так, как положено мыслить женщине из Разрухи. Когда он сдавливал её запястье, высвобождая нож, то она покорно разжимала пальцы, хотя доверяла не до конца, расслаблялась, а понимала, кто за её спиной, только тогда, когда оборачивалась к мужчине лицом. Тот, другой, который зеркальный, возненавидел бы её за эту беспечность, а Рэйван был благодарен за те минуты, когда Кара не вспоминала о своём ужасном прошлом. О том, что она пережила.

— Я сделаю тебе документы Горожанки. Помогу устроиться, если захочешь, — пообещал Рэйван.

Каролин выскользнула из его рук. Сейчас, нарезая овощи для салата, проверяя пирог в духовке, она казалась такой нормальной, правильной хозяюшкой, встречающей голодного мужчину на пороге с кучей разогретых или свежеприготовленных вкусностей, что Рэйван даже пожалел о том, что за долгие годы так и не женился.

Она стала выглядеть лучше. Тёмные круги под глазами пропали — девушка стала лучше спать, нормально есть, постепенно возвращаясь в прежние формы. Избавилась от его свитера — само собой, слишком большого для узких девичьих плеч, — и теперь, одетая, как все, казалась такой нормальной. Стройная, да, но не болезненно тощая. Бледная, но сейчас бледность в моде, да и, может быть, это на фоне копны чёрных волос она такая? И глаза, такого совершенно не свойственного Разрухе, такого тёплого оттенка, сияют.

Обыкновенная влюблённая девушка.

— Завтра, — поделился Рэйван, — я собираюсь подать закон о приоритетности жизни Горожан.

— И что он сделает, этот закон? — Каролин с интересом подняла на него взгляд, а потом опять сосредоточила всё внимание на нарезке овощей. — Не то чтобы я понимала в юриспруденции и всём этом…

— Это поможет остановить "Жизнь Человечеству". Не то чтобы они сейчас были слишком влиятельными, но если на законодательном уровне утвердят, то народ уже, получается, сам признает это. Как аксиому. У нас достаточно законопослушная нация, обычно никаких проблем не бывает, — он вздохнул. — Этот закон определяет, что жители Разрухи — под влиянием высокого уровня преступности и морального упадка, а так же по историческим причинам, — не могут стоять в приоритете перед жителями Города, потому не требуется полная эвакуация во время зачистки. Легализация того, чего так боится "Жизнь Человечеству".

Нож с громким стуком упал на пол.

Рэйван вскинул голову, реагируя на громкий звук. Каролин так и застыла на месте. Огурец, который она нарезала, валялся рядом, салатовые кубики — рассыпались по кухне градом, а нож — и вовсе лежал так, словно Кара отшвырнула его в сторону в приступе гнева.

Тэлоуинн поспешно поймал её за руки, переворачивая ладонями кверху, проверяя, нет ли каких-то порезов, царапин или более серьёзных ранений. Кара стояла, будто неживая, и только изредка ошеломлённо моргала, реагируя на его прикосновения, и с трудом сглотнула, когда Рэйван встал, подходя ближе к ней.

— А я, — прошептала она, — тоже второсортная? А что будет с Паоло?

— Ничего не будет, — пожал плечами Рэйван. — Неужели ты хочешь, чтобы Разруха жила и здравствовала?

— Я хочу, чтобы он умер.

Рэйван не сомневался, что речь шла о том, втором. Разумеется, не о её брате, разумеется, не о нём самом. У Каролин был только один знакомый там, за гранью, которого следовало так сильно ненавидеть.

На сей раз она не поддалась. Не позволила себе минутку расслабления, не обмякла в руках Рэйвана, как тряпичная кукла, а осталась натянутой, словно струна, дрожащей. Она сжимала руки в кулаки, казалось, до переломов пальцев, она дрожала — против собственной воли, — и жмурилась, пытаясь игнорировать накатывающую волнами реальность, раздробленную, размешавшуюся в одном сплошном потоке чужого издевательства.

Упоминание о Разрухе никогда не казалось ей таким болезненным, как сегодня. Даже присутствие Рэйвана — его странное, смутное тепло, довольно близкое, отдающее почти что жаром, — не успокаивало, вопреки обыкновению. Каролин смотрела на него, а видела чужое лицо, чужие глаза, слышала чужой голос.

Тэлоуинн, всматриваясь в её внезапно заострившиеся, ставшие резкими черты лица, подумал, что зря попрощался с прошлым. Ничего ещё не закончилось. И не закончится, пока второй не умрёт.

Но у него не было сил приводить её в чувство. Всё ушло уже давно, и теперь Рэйван чувствовал себя опустошённым сосудом, кувшином, из которого вылили воду.

Дыхание Каролин — он слышал, — пришло в норму, когда Рэйван оказался достаточно далеко. Он прижал ладони к ледяной поверхности зеркала, стараясь игнорировать внешний мир — и долго смотрел в глаза своему отражению. А что видит Каролин?

— Когда-нибудь, — пообещал он, — ты тоже забудешь о своих страхах, Кара. Ты посмотришь ему в глаза — или прострелишь, в конце концов, ему голову, — и всё закончится. Это будет идти с тобой до конца твоих дней, но уже просто напоминанием, а не ужасом.

— Откуда ты знаешь? — она, стыдясь собственной реакции, подобрала нож и теперь рассеянно собирала кусочки огурца на полу. — Как ты можешь давать мне гарантии?

Он не ответил. Отражение улыбалось, подсказывая верный ответ. Незнакомец по ту сторону зеркала пытался прорваться на свободу много лет, и всё безуспешно.

Рэйван слышал, раздвоение личности — это когда второй выходит на сцену, первый потом не может вспомнить, что происходило. Что делало его тело. Он не понимал, как это, потому что его тень ни разу не вырвалась, не сделала ни единого хода. Ещё когда он был мальчишкой, и чужая сила толкала его в глупые сражения, он научился сдерживаться. Война с пистолетами-палками превратилась в реальную, боль — в погибель, и он помнил, он чувствовал дыхание смерти.

А потом он всё-таки умер, и второй спрятался в сознании, закрылся за тремя заслонками, боялся, что он тоже погибнет. Он ждал, пока первый сойдёт с ума от того кошмара, что осыпался на него, что его раздавит, превратит в отбивную — физически и морально, — а первый выжил. Лежал, как Каролин совсем недавно, опутанный трубками, слышал писк аппаратуры, долго пытался понять, что за люди его окружали, а потом, когда понял, отказался просто прощаться со своим шансом. Он слишком долго вымаливал его, чтобы вот так взять и отпустить, правда?

Потом, когда второй вышел на свободу, первый стал сильнее.

Рэйван стал сильнее. Он отобрал имя у своей второй личности, запретил ей носить её. Он видел его — этого господина Никто, — в зеркалах, он разговаривал с ним, он знал, что это не тот диагноз, что поставили бы ему, узнав о симптомах. Это другое. Совершенно другое.

Рэйван больше не позволил никому вытолкнуть его из собственного тела. Он победил. Сначала — боялся смотреть в зеркала, потому что там его ждала правда, а потом полюбил отражение. У него, в отличие от других, всегда под рукой был хороший советчик. Всегда было с кем поговорить. Всегда… Просто всегда.

Каролин не подошла к нему сегодня, хотя могла бы. Они оба страдали от безумия, они оба ненавидели Разруху одинаково сильно.

— Я никуда тебя не отпущу, — глядя в глаза второму, кривившемуся от неожиданности, промолвил Рэйван. — Выиграю я выборы или нет. Ты не должна принадлежать Разрухе.

— Надо быть сумасшедшим, чтобы не хотеть вернуться туда, — Каролин устроилась на высоком стуле и смотрела на его отражение в зеркале. — Он так сильно меня ненавидит, правда? Твой никто?

— О, — Рэйван усмехнулся. — Да. Ты права. Ему хочется единоличной власти и одиночества в моей жизни.

— И ты не позволишь ему получить желанное? Кто даст гарантию, что в один момент ты не возьмёшь и не уступишь ему?

— Он, — Рэйван отошёл от зеркала, — заядлый курильщик, я знаю. Принимал бы наркотики. Вернулся бы в Разруху. Он — всё, чего во мне нет, и всё то, от чего я отрёкся. Добровольно, может быть, а может, потому, что он умудрился выхватить это, — мужчина хрипло рассмеялся. — Он ничего не получит, потому что больше не может. В нём осталось недостаточно сил, чтобы прорваться сквозь пелену.

Каролин не стала задавать глупых вопросов. Она только тоскливо посмотрела на зашторенное окно, за которым Рэйван прятал её, как тайну.

— Раньше ты боялся отражений, — прошептала она, — а я боялась темноты. А теперь что? Теперь ты боишься открытых окон, как я боюсь своего второго? Лучше бы я тогда его убила.

Рэйвану хотелось пообещать, что он найдёт его и раздавит своими же руками. Он мечтал сказать ей, что разорвёт на мелкие кусочки человека, посмевшего причинить Каролин боль, но не сомневался, что это ничего не даст. Сначала ему необходимо было победить.

— У меня там, — прошептала Каролин, — остался тот, кто, наверное, меня любит. В Разрухе. Мне следовало бы мечтать вернуться к нему. Я ему изменила.

— Меня там тоже ждёт одна… женщина, — признался Рэйван, подходя к шторам. — Так же, как эти шакалы ждут под домом со своими камерами наготове. Подавитесь…

Он не стал нажимать на нужную кнопку на пульте, а дёрнул ткань руками, позволяя тяжёлым кольцам-креплениям соскользнуть с карниза и потоком тяжёлой ткани упасть к его ногам. Это были не модные нынче жалюзи, всё, как в Разрухе, по его старой памяти, чтобы чувствовать себя здесь чуточку менее одиноким, и Рэйвану стало в какую-то секунду смешно.

На что они там, снаружи, надеются? На то что он, как шут, спляшет им? Подарит очередную сенсацию, что он до сих пор спит с Сивиррой и прячет её в собственном доме, что бегает по утрам к трупу, который закопал в лесу много лет назад, что ли? Чего они все от него хотели? Чего мечтали добиться?

Он поманил Каролин к себе, радуясь, что окна такие прозрачные, что свет открывал их всех, не позволяя спрятаться, что бил лучами достаточно ярко, чтобы они видели всё. Рэйван не знал точно, стояли ли они тут, но сейчас как хорошо же было, что Кара выглядела, словно самая обыкновенная девушка.

Он смотрел и весело улыбался, обнимая её за талию — последние шаги агитации, той, которая должна подарить ему каждого в этой стране, не так ли?

Каролин не понимала, что происходит, пока вспышки камер не раздробили на кусочки ночную темноту, пока снег не загорелся белым светом.

— Видишь, — промолвил Рэйван, — как все они отчаянно желают мне счастья? Провожают даже домой. Никак не могут свыкнуться с тем, что мне положено иметь личную жизнь. Правда, непривычно?

Но Каролин не испугалась. Вместо того, чтобы отпрянуть от чужих любопытных лиц, скрывшихся в полумраке, она широко улыбнулась, словно повторяя за Рэйваном, и тот не сумел сдержать рвущийся на свободу смех.

Истинная первая леди Города. Даром, что родом из Разрухи — что, впервые разве?