Глава двадцать четвёртая

Незнакомец, тот самый, с бородой, напоминал Хельге о чём-то дурном. Он, весь измученный, грязный, словно носил в себе дух Разрухи — всего того, чем она была на самом деле.

Он казался ещё достаточно молодым, не старше тридцати уж точно. Хельга не могла поручиться, потому что лицо спряталось за густой растительностью и за полосами крови, которую он, кажется, не собирался смывать. Его одежда превратилась в сплошные клочья, и воспалённый взгляд выдавал либо больного, либо зависимого человека.

Мужчина обрадовался, когда увидел Паоло, но одного взгляда на неё саму хватило, чтобы недовольство вновь взяло верх. Он только презрительно поджал губы, смерив её таким взглядом, что Хельга пожелала провалиться под землю. Она понятия не имела, кем был этот незнакомец и имел ли право вообще смотреть на женщину так, словно она была его товаром и оценивалась, как что-то плохое, но возразить не посмела. В конце концов, это была не её территория.

— Явился, — фыркнул он. — Блудный сыночек.

— Я тоже рад видеть тебя, Хосе, — Паоло казался уставшим. Хельга прежде игнорировала его состояние, всё больше жалея себя — за больную ногу, за тело, отказывающееся подчиняться каким-либо законам, кроме гравитации, — но сейчас поняла, что Паоло, может быть, даже хуже, чей ей. Он тоже не ожидал от своего дома того, что увидал здесь, а грубость, наверное, была понятной и логичной реакцией в сложившейся ситуации.

— Где Каро?

Хельга хотела было спросить, о ком шла речь, но вовремя прикусила язык. Это не её дело. И если не хочет нарваться на неприятность — лучше промолчит лишний раз.

Но Паоло тоже на заговорил. Он прижал её к себе собственнически, не как обычно, и прошёл мимо мужчины, которого назвал Хосе, так, словно счастье от вида знакомого рассеялось. Раздражение Карваса можно было почувствовать даже физически, по крайней мере, Хельга не могла избавиться от чужого разочарования, коснувшегося и её самой.

— Ты хоть знаешь, — продолжил Хоче, касаясь своей бороды в рассеянном жесте, — что она пропала полгода назад? Ты понимаешь, что Каро, скорее всего, мертва?

— Каролин в безопасности, — отрезал Паоло. — Там, куда тебе путь заказан. И я принёс дозу.

Тусклые глаза Хосе моментально загорелись. Он схватил Паоло за плечо, пытаясь сдёрнуть сумку, но тот сам потянулся к ней и — Хельга даже не понимала, как в её вещах могло оказаться что-то подобное, — извлёк наполненный красноватой жидкостью шприц.

Теперь мужчина смотрел на них, словно на благодетелей. И Каро — о ком речь? — и всё прочее вылетело у него из головы. Теперь реальность Хосе сузилась до этого маленького шприца, и осознание того, что он — лишь жалкий наркозависимый, болезненно ударило Хельгу. Она сама не понимала, почему вдруг стала переживать за человека, которого видела впервые в жизни, но осадок остался.

— А это что за красотка? — спросил Хосе, выдёргивая лекарство — наркотик, — из рук Паоло. — Твоя или поделишься?

— Моя, — тот закрыл глаза на жалкое мгновение, и Хельга почувствовала, что даже за эту секунду ей стало ещё хуже, чем было прежде в Разрухе. — Утром поговорим.

Он легонько подтолкнул её, заставляя зайти в дом, перекошенный, какой-то откровенно мёртвый на вид. Девушка только ошеломлённо оглянулась, пытаясь понять, где оказалась.

Она никогда в жизни не видела подобных строений. Можно было подумать, что потолок вот-вот рухнет прямо им на головы. Половицы под ногами страшно скрипели, второй этаж превратился в ненадёжную крышу, ни черепицы, ни хоть какого-нибудь пристойного покрытия не было. Лестница, заваленная разнообразными предметами, узкая и шаткая, превратилась в полки.

Хельга, всё ещё прихрамывая, дошла до этой импровизированной этажерки, узрев с огромным для себя удивлением две или три книжки. Но на их корешках не было места названиям — залитые каким-то странным веществом, томики расползались прямо в руках. Если кто-то когда-то их и читал, то очень давно.

— Это Каро, — объяснил Паоло, швыряя её сумку в угол. — Каро — Каролин — это моя сестра.

— Что с нею сейчас? — спросила Хельга. — Она правда погибла, как сказал… Кто он?

— Её жених, — с презрением фыркнул Паоло. — Я полагал, что за год что-то поменялось, но это сантименты. Как кололся, так и колется. И будет, пока не подохнет под забором, — его неожиданный цинизм, вытеснивший привычно тёплые воспоминания о родных, ужаснул Хельгу. Она не представляла себе, что могло заставить человека так отзываться о женихе сестры, хотя увиденное — тот Хосе, который вышел к ним, — уж точно не располагало к позитивным эмоциям.

— А она сама где? — повторила Шерман. — Ты так и не ответил.

Она знала, что если с Каро что-то случилось, то ей стоило бы промолчать и не настаивать на ответе, но Паоло только зло передёрнул плечами.

— Всё с нею хорошо. Торчит в Городе, греет постель… — он запнулся. — И хорошо. Там, по крайней мере, её не придушат в пьяном угаре.

Хельга покраснела. Такое выражение о родной сестре её поразило — может быть, Каролин была такой же, как и вся Разруха?

Но Паоло, заметив смущение и реакцию, поспешил исправиться:

— Она не такая, как этот, — выдохнул он. — Каролин скорее… как ты. Бедная идеалистка, которой не повезло оказаться в Разрухе. Потому не думай и не вешай на неё клеймо. Она хорошая. Честная. Только Разруха бы её поломала. Лучше самая последняя сволочь в Городе, чем даже порядочный — насколько это возможно, — человек в Разрухе. Я раньше, правда, думал иначе. И был уверен, что заберу её сюда, как только смогу. Теперь понимаю, что очень сильно ошибся.

Хельга слабо кивнула. Кем бы ни была Каролин, ей лучше оставаться подальше от этого жуткого, отвратительного места. Девушка ни на миг не сомневалась в том, что жуть Разрухи коснулась её совсем немного — и уже успела испугать. А что ж говорить о той, что провела здесь много лет?

Хосе тоже зашёл в дом. В комнатушке, служившей чем-то вроде гостиной, стало тесно, она явно не была рассчитана на третьего человека, но ремонтировать и приводить это место в порядок оказалось некому. Паоло тоже кривился от недовольства, наверное, он оставлял отчий дом в совершенно другом состоянии. Пусть он и жил в Разрухе, вероятно, обустраивал быт как-то иначе.

— В ванной воды на раз, — предупредил Хосе, падая на какое-то подобие матраса в углу. — Комната Каро пуста, — он ткнул пальцем вверх, и Хельга только сейчас осознала, что по этим шатким ступенькам ещё предлагают кому-то подниматься. — Она ваша.

— А моя? — раздражённо спросил Паоло. — Кто успел её уже занять? Или, может быть, ты приторговываешь жилыми местами?

Он был так рад его видеть! Куда только пропало это радушие, куда пропала улыбка, не на губах, а в глазах застывшее счастье? Может быть, Хельга просто не заметила какую-то мгновенную перемену.

— Там врач живёт, — Хосе закрыл глаза. Он уже сделал себе укол, там, не у них на глазах, вероятно, предпочитая прятать собственное удовольствие от других, и теперь расслабленно растянулся на лежанке. — Местный мессия, — презрения в последнем слове хватило бы на добрую сотню человек. — Подавился б он своей добротой, благодетель драный.

Паоло скривился, но спорить не стал. Его друг — или, может быть, даже что-то большее, — был таким же, как и всегда. Только сам он, как подумала Хельга, не сумел отойти ещё от Города, от чистоты и порядка, потому и вёл себя так странно, потому и реагировал так, словно впервые столкнулся с окружающей грязью и отвратительными условиями.

Он посмотрел на лестницу и, забравшись на первые несколько ступенек, минуя горы вещей, ненужных и давно уже испорченных, зашвырнул на пол невидимой комнатки сумку Хельги. Потом потянул её за собой.

— Ванная — точнее, то, что от неё осталось, — пояснил он, — наверху. Туда набирают дождевую воду.

Хельге было всё равно. Она понимала, что от такой воды вряд ли станет намного чище, но не сомневалась, что хотя бы избавится от отвратительного ощущения пепла на коже, так, словно вся в нём извалялась.

Она с трудом поднялась по шатким ступенькам, чувствуя, как те, гнилые, вот-вот провалятся у неё под ногами. Но заставила себя всё-таки забраться наверх, хоть ноги и дрожали, а джинсы, казалось, клещами обхватили подвёрнутую ногу.

Никаких толковых стен, кроме внешних, и то покосившихся и едва сдерживающих перекрытия и подобие крыши, здесь не было. Ширма, вероятно, должна была ограждать тех, кто пытался помыться, от тех, кто намеревался здесь спать. Ни намёка на кровать тоже не оказалось, но судя по взгляду Паоло, это тоже стало для него неожиданностью. Жалкий матрас, явно доисторический, собирался вот-вот рассыпаться от одного прикосновения к нему, и всё вокруг воняло плесенью.

Он открыл сумку — Хельга вновь удивилась тому, что Паоло что-то взял с собой, — и выдернул из неё ткань, в которой девушка запоздало опознала простыню. Она бросила на него быстрый взгляд, но Паоло ничего не комментировал, вёл себя так, словно всё это полагалось брать с собой в путешествие.

Хельга когда-то ходила с друзьями в Городские горы. Конечно же, туда полагалось взять минимальный набор путешественника, но в него входил спальный мешок, а не простыни. Паоло словно знал, с чем им придётся столкнуться — на улице там нельзя было ночевать ни под каким видом.

— Тут не бывает сильных дождей, — промолвил вдруг он, — но когда с неба что-то капает, приходится его фильтровать. Иногда сыплет пеплом, иногда — просто льёт нормальная вода. Иногда пылевые бури. Смотря какой сезон. Как-то раз шла кислота.

— А как же… Это всё набирается в ванную?

— Это всё набирается в большое чистое корыто, — хмыкнул Паоло. — А потом, если там не вода, оно просто высыпается. Там часто бывает не вода. Ну, а когда дождь обычный, то я поставил фильтры. Не думаю, что с ними что-то за последний год случилось.

— А что здесь пьют?

— Когда-то отец раскопал источник, — почти с нежностью ответил мужчина. — С той поры он неслабо загрязнился, но всё равно ещё пить можно. Опять-таки, если ты не умеешь фильтровать воду или не обладаешь невероятным иммунитетом, тебе нечего делать в Разрухе.

Хельга умолкла. Она только опасливо заглянула за ширму, ожидая увидеть там что-то совсем уж страшное, но ванная оказалась почти нормальной. Староватой, конечно, и не керамической, а из какого-то железа, но в целом — пристойной, даже с нормальным сливом. Правда, грязноватая, а мыть было нечем и ставать туда казалось страшным, но Паоло просто швырнул на её дно свою истерзанную после дня пути футболку.

Это было гигиеничнее, чем топтаться там, где совсем недавно ступали ноги того же Хосе.

— Ложиться в ванную и наслаждаться я тебе не предлагаю, — сухо промолвил Паоло, усаживая её на сравнительно чистый бортик. — Твои джинсы и так придётся разрезать, — он кивнул на её распухшую ногу. — Ты вроде как взяла там какую-то мазь? После душа можно будет натереть.

Хельга старалась не смотреть — её всегда пугали собственные травмы, — пока он уверенно разрывал ткань, обхватившую её ногу тесным кольцом. Боль приходила медленно, вместе с осознанием, что это не сон, что утром она не окажется дома, в тёплой постели, гонимая разве что отвратительным характером своей матери, и всё. Никакого страха, никакой Разрухи…

Паоло усмехнулся её реакции. Какой же наивной, наверное, Хельга ему сейчас казалась! Она могла только представить себе, как раздражала или, напротив, веселила его, восторгаясь даруемой Разрухой свободой.

— А туалет где? — неуверенно уточнила она и вздрогнула, когда мужчина равнодушно кивнул на какое-то подобие унитаза за ванной. Когда-то здесь, вероятно, была нормальная ванная комната, но Хельга не хотела себе даже представлять, как работала здесь система слива и всё остальное. — Я… Можно…

Он безропотно вышел за ширму, и девушка заставила себя не стесняться и не думать о его присутствии. Она чувствовала, как дрожали руки, как подгибались ноги, но сама ведь виновата. Сама согласилась прийти сюда. Лучше б они просто находились в каком-то чистом лесу, чем здесь, среди варварского мирка, где каждый, казалось, мог услышать, кто и что делает.

Хотя, Хосе, пожалуй, давно уже ни на что не реагирует. Он сейчас в наркотическом бреду, вряд ли даже голову поднимает, если его позвать.

Хельга нажала на кнопку слива, но тоненькая струйка воды, казалось, появилась только для того, чтобы в очередной раз над нею поиздеваться.

— Слив работает через раз, — предупредил с той стороны ширмы Паоло. — Так что второй раз пытаться не советую, ему ещё отдыхать несколько часов, прежде чем опять станет пригодным.

Она не стала спрашивать, откуда в нём бралась вода. Наверное, это была та самая, отбракованная, которой нельзя было мыться. О том, чтобы пить что-нибудь из этого, не было и речи, и Хельга старалась не вызывать в мыслях перечень инфекций, с которыми им однозначно придётся столкнуться.

Девушка вновь присела на бортик ванной, бессмысленно сражаясь с собственными джинсами. Стоять ей было больно, сидеть — тоже, лечь в ту грязь, которой ей показалась кровать, как-то противоестественно. Она чувствовала себя самым несчастным человеком на свете, а ведь были люди, что только Разруху и знали. Они никогда не переступят порог другого мира, никогда не окажутся в нормальном, спокойном мире. Им не светит Город.

— Они все такие, как Хосе? — не удержавшись, спросила Хельга. — Все разрушенцы?

— Есть хуже. Есть лучше, — спокойно ответил Паоло. — Вторых в разы меньше, чем первых. И если ты думаешь, что Рэйван жесток в том, что пытается их убить, так это он ещё вершит милосердие и спасает множество людей от прозябания, а детей от рождения в этой дыре.

Хельга не стала спорить. Он вновь вернулся из-за ширмы и принялся за её штаны. Кроссовки, безнадёжно испорченные, уже валялись в углу, а Хельга только сейчас поняла, что он, лишившись футболки и обуви, остался в одних лишь потрёпанных штанах.

А потом подумала, что воды в этой ванной было только на одного человека, что спать им предполагалось в одной постели — либо на полу, но кто в своём уме ляжет на подобный пол? — что всё это было совершенно не романтично, и что она никуда со своим стыдом здесь не денется, сколько б ни хотела укрыться.

— Не красней, — сухо одёрнул её Паоло. — Ты даже не знаешь, как пользоваться здесь… хм, душем.

Он был прав. Хельга действительно не знала. Но всё равно судорожно уцепилась ему в руку, когда Паоло дёрнул край её свитера вверх — и тут же отпустила, опасаясь, что он только разозлится, и будет ещё хуже.

— Я ведь не поменялся с того мобиля, — зло фыркнул мужчина. — А тогда ты от перспективы остаться со мной, кажется, чувствовала себя просто счастливой.

Хельга отвела взгляд и подчинилась, чувствуя, как тонкая струйка воды стекает ей на голову, наконец-то смывая ненавистный пепел. Смотреть ему в глаза было как-то стыдно — так, как и признаваться в своей неопытности…

И в своём отвращении.

* * *

Мама когда-то говорила, что первая ночь — это худшее, что было в её жизни. Она не уточняла, что худшее потому, что она умудрилась забеременеть, что потому, что потеряла первого ребёнка. Всё это для Хельги было бы лишней информацией, которую не следует принимать в расчёт.

Она боялась пошевелиться, если честно. Лежала на сравнительно чистой — из Города, пахнущей чужим освежителем воздуха, — простыне, сдерживаясь, чтобы не сминать её пальцами — потому что боялась увидеть страшную реальность матраса, на котором они пытались уснуть.

Паоло только притворялся спящим. Он обнял её одной рукой, наверное, потому, что так вести себя с девушкой было принято в Городе, а он слишком к нему привык, чтобы легко отречься от знакомого порядка действий. В Разрухе, вероятно, считалось нормальным вытолкнуть свою девушку из окна, отдать тому же Хосе, когда он придёт в себя, или, может быть, удушить её.

Хельга старалась не представлять здешние реалии. Она не верила ни в нормальные пары, ни в нормальную жизнь в Разрухе, хотя где-то здесь такие, вероятно, всё же встречались. Не мог же загнивать такой громадный клочок пространства, когда в Городе всё настолько хорошо? Если б только помочь им… Но как? Только убить всех до единого, из милосердия.

Она чувствовала себя грязной. Конечно, ещё и благодаря той пародии на воду, наверное, даже больше, чем из-за прикосновений мужчины. Его поцелуи — их оказалось, впрочем, мало, и они совершенно не вписывались в картину той романтики, которую могла позволить себе придумывать Хельга в Городе, — его кожа, всё это обжигало на секунду и утихало.

А шрамы от пепла оставались навсегда.

— Я надеюсь, — глухо пробормотал Паоло, — ты не плачешь и не тратишь на это дурно силы. Если нам завтра придётся отсюда уходить, то лучше не реветь.

— Не плачу, — отозвалась Хельга, хотя голос её подозрительно подрагивал. Но она заставляла себя держаться, не поддаваться соблазну разрыдаться, если не у него на плече, то уткнувшись носом в простыни. И от этого желания становилось ещё хуже. Хуже дышать, хуже вообще жить в условиях, напоминающих больше ад из старых книг. — Но я хочу домой.

— После выборов.

— Зачем это Рэйвану? — не удержавшись, спросила она. — Оставлять нас в Разрухе. Неужели он не мог иначе победить в выборах, кроме как старательно ломать мою маму? Она не отступилась бы, конечно, но за него и так собирался голосовать практически каждый сознательный гражданин, это же просто смешно…

— Твоя мать зарвалась, — отрезал Паоло. — И то, что она получила в ответ на свои действия, вполне оправдано. Я могу себе только представить, сколько киллеров до меня она безуспешно пыталась нанять — или даже нанимала удачно. Рэйван говорил, по нему стреляли далеко не раз и не два.

— А ты? Он так много тебе заплатил, что ты согласился? Вернуться сюда, после того, как жил в Разрухе столько времени?

— Когда я рассказывал тебе о том, как здесь хорошо, я действительно почти поверил в свои слова, — вздохнул Паоло. — Теперь думаю, что был настоящим идиотом. Но на самом деле, у меня не было выбора. У него моя сестра.

— Каро?

— Каролин, — поправил он. — Каролин ненавидит, когда её называют Каро, хотя на Кару отзывается спокойнее, — мужчина силой повернул Хельгу к себе лицом, и словно попытался напомнить о том, что она всё ещё не в руках жуткого чудовища. — Президент нашёл её где-то здесь, как единственный рычаг давления на меня. Думаю, вовремя нашёл, ещё полчаса, и она лежала бы мёртвой в местном пепле.

Он не стал уточнять, что именно случилось с Каролин и в каком состоянии она оказалась в Городе. Хельга и так дрожала, будто осиновый лист на ветру, и на каждую попытку её обнять реагировала, как на удар током. Сжимала зубы, словно пыталась сдержать болезненный крик, не сдавалась, не отворачивалась, послушно всматриваясь ему в глаза, но всё равно — упрямо смотрела куда-то сквозь него и, вероятно, нафантазировала себе уже тридцать три варианта кончины.

— Слушай, — Паоло попытался говорить мягче, чем прежде, почувствовав её напряжение. — Я ж не собираюсь тебя убивать или запирать здесь навсегда. Рано или поздно мы вернёмся к тебе домой. Забудешь эту Разруху и проживёшь дальше, как ни в чём ни бывало.

— А если… Если… — Хельга запнулась, так и не закончив мысль, и Паоло устало вздохнул. Она могла нафантазировать себе всё, что угодно, а он даже не знал, стоит ли подобные мысли отрицать, или, может быть, лучше просто не влезать. В чём-то девушка была права — её использовали в отвратительной политической игре, как жалкую пешку, и выбросили в мусорное ведро, когда надоела. А теперь — хоть умирай, хоть живи, всё равно не имеешь значения. Она даже не могла гарантировать, что мать попытается её найти, может быть, только обрадуется, что теперь нет помехи.

Оставалось надеяться, что Сивирра не особо зарвётся. Если Рэйвану придётся опубликовать известие о том, что Хельга в Разрухе, ей больше некуда будет возвращаться, не под своим именем точно. Но если он сдержит данное слово, не станет трезвонить об этом направо и налево, а сохранит в тайне, только для госпожи Шерман, то ничего страшного. Вернутся, как возвращались много лет подряд.

Паоло предпочитал не думать о том, что будет дальше. Он знал, что сам уже никогда не захочет вернуться в Разруху, а если вдруг сумасшедшая идея вздумает посетить его голову, то просто прокрутит воспоминания об этом посещении.

Он ещё смел питать надежду! Думал о Хосе, словно о своём далёком друге, которого столько лет не имел возможности видеть, как о человеке, что сильно любил Каролин и мечтал об их счастливой жизни.

Хосе скорее уж мечтал о дозе, которую мог достать только Паоло. Оттуда и тепло по отношению к Каро, как он повторял раз за разом — ведь это её братец превратился в идеального поставщика. Грязное заросшее животное…

Тьфу!

Паоло отмахнулся от воспоминания о далёком детстве. Тогда Разруха казалась чище, они были почти в безопасности — ещё живы родители, ещё есть какая-то свобода. Всё превратилось в прах само по себе, незаметно, они с Каролин и оглянуться не успели, как стали жить в этом отвратительном доме одни, а потом появился Хосе, закрутилась вся эта история, а Паоло влип в грязь, от которой было не отмыться.

— Не дрожи, — приказал он Хельге. — Я тебе обещаю, что лично доведу до дома. Всё будет хорошо.

— Ты обещал мне, что в Разрухе всё так прекрасно и свободно, — зло отозвалась она. — Ты вообще много чего мне обещал!

Он усмехнулся. Девушка казалась совсем ещё ребёнком. Сколько ей, двадцать три? В Разрухе в таком возрасте разве что его Каролин могла оставаться невинным цветочком, а там, в Городе, нормальное явление.

Иногда он ненавидел Горожанок за это, хотя, по сути, гневаться следовало на Разруху.

— Спи, — проронил он. — Если мы не уснём, то завтра будет только хуже.

Хельга послушно закрыла глаза, но ближе так и не придвинулась. Он и сам откатился в сторону — ничто не приносило желанного облегчения. Она была такой красивой, такой соблазнительной там, в Городе, а здесь, кажется, даже обыкновенный секс имел оттенок жуткой пошлости. И что? Откуда? Паоло никогда не считал себя особым любителем противоположного пола, у него хватало забот о сестре, чтобы на недели забывать о женщинах — и всегда помнить о том, какие болезни могут гулять по Разрухе. Хельга была другая, Хельга была как Каролин — Кара, Каро, какая разница? — и это доставляло странное моральное удовольствие.

По крайней мере, хоть за что-то относительно неё получалось ручаться. Может, потому и Каролин приглянулась Рэйвану?

Ещё несколько недель назад он возненавидел бы за это и сестру, и президента. Сейчас думал, что Рэйван, по крайней мере, не позволит ей вернуться в Разруху, таким вот Хосе в руки — гори он огнём, чёртов друг, наркоман, затащивший их семью во всю эту историю. Паоло корил себя за то, что посчитал Хосе давно забытой роднёй, что соскучился по нему, что даже обрадовался, когда увидел живым и относительно невредимым. Сейчас ненависть, прежде такая тихая и спрятавшаяся где-то в глубинах души, выбралась на свободу и нагло напоминала о себе.

Он ненавидел в Разрухе всех и каждого, а её саму — в первую очередь и больше всего. Может быть, сжечь её к чертям собачьим, забыть?

Хельга вроде бы задремала, и мужчина постарался отыскать где-то в себе остатки спокойствия, но ничего не было, только глухая боль. Радоваться надо. Это последнее задание, последний предел, а потом, Рэйван ведь обещал, можно будет вернуться в Город, сыскать свою свободу, получить идентификационную карту и навеки забыть об этой границе, как о страшном сне.

И об этом маленьком домике.

Сначала Паоло думал, что он вернётся в Разруху, когда всё закончится. Но теперь ему здесь тоже не осталось места.

Он смотрел в потолок. Там, над головами, клубились тучи. Никаких звёзд, на которые в детстве любила смотреть Каролин. Да, тогда, лет двадцать назад, небо ещё иногда прояснялось, а вредные вещества собирались в тучи и сунули на Город. Сейчас Горожане научились защищаться, а они остались единственными жертвами собственного яда, такие грязные, такие противоестественные, раковое пятно на коже планеты. Этим следовало переболеть, и хотя Паоло верил в частые рецидивы человечества, знал, что сначала надо побороть основную болезнь.

Пока им будет против чего сражаться, ничего не случится. Это потом, когда Разрухи не станет, Город обязательно разобьётся на отдельные страны, те заведут между собою войну и забудут науку предков, а то и вовсе в эволюции откатятся далеко назад. Но пока что об этом думать рано, им не дожить до века уничтожения Разрухи.

Паоло сел на кровати — на матрасе, какая кровать, её Хосе давно выменял на дозу! — и попытался в темноте нащупать свою одежду. Штаны, такие старые для Города, здесь казались чем-то необыкновенно модным.

— Ты куда? — Хельга села рывком на кровати, позабыв о том, как шипела полными ненависти словами на него всего несколько минут назад. — Не уходи.

Мне страшно, это она хотела сказать? Но ей и вправду было страшно.

— Пойду вниз, — Паоло хотел сказать, что просто выкурит сигарету, но вдруг вспомнил, что бросил. В Городе было не принято курить, хотя никто вроде и не запрещал. Это ж не наркотик. Цены, да, высокие.

Но разрушане, которые оказывались в Городе — а их там было очень мало, — боялись себя выдать. Рэйван, наверное, тоже, потому что он вёл до приторного идеальный образ жизни, так, что Паоло аж тянуло на рвоту. Но рядом с ним, создавая себе поддельную биографию, он и сам позабыл о большинстве вредных привычек.

И напиться хотелось не дешёвым самогоном, который можно было найти в Разрухе, а чем-то таким, от чего потом не вывернет в ближайшие кусты. Но здесь не сыскать пристойный алкоголь.

— Не уходи, — вновь попросила Хельга, но он только раздражённо отмахнулся от неё. Может быть, наплевать однажды на то, что бросил? От раза ничего не случится, только одна затяжка — и всё…

В Городе Паоло хлебнул бы свежего воздуха и успокоился. Но здесь, спустившись на первый этаж, миновав спящего Хосе и выскользнув на улицу, он понял, что не сможет. Небо и так напоминало сплошной сигаретный дым, такое же серое. Ни луны, ни солнца, ни звёзд, ничего тут никогда не увидишь.

Когда-то в Разрухе тоже изредка шёл снег. Но сейчас он превратился в грязный пепел, который сдувало ветрами и опрокидывало обратно на землю. Паоло не хотел даже представлять себе, как было тогда, когда Город казался в разы меньше и должен был вот-вот загнуться. Они все тогда искренне верили, что Разруха захватит весь мир. Радовались этому.

Идиоты.

Он не хотел бы, чтобы последний чистый клочок на всей планете тоже сгнил, вместе с ними, с людьми Разрухи. И пусть Рэйван расширяется до бесконечности, если это убавит отчаянное количество грязи, благо, в силу времени уже не такой радиоактивной, как было прежде.

Он втянул носом ещё раз душный, затхлый воздух. Зима, да, но как же здесь до безумия было жарко. Паоло чувствовал, что сейчас снимет с себя кожу, лишь бы только избавиться от ощущения страшного жара. Может быть, в Городе он и не чувствовал холода, но сейчас — нет, сгорал изнутри.

— Вам помочь? — послышался мягкий мужской голос за спиной, и Паоло содрогнулся от неожиданности, выдёргивая из-за пояса пистолет, скорее по привычке, чем по потребности прихваченный из комнаты. Он в Городе носил с собой оружие только потому, что это внушало определённое спокойствие, а здесь понял, что это просто необходимо.

Неизвестный был светлым пятном на фоне тёмного силуэта дома. Тени сгущались вокруг него, но мужчина держал в руках фонарь, словно боялся мрака и не хотел оказаться наедине с темнотой Разрухи.

Ему на вид было лет двадцать пять, но на деле, наверное, меньше, в Разрухе все были куда младше, чем выглядели. Особенно блондины. Светлые волосы приобрели пепельный оттенок благодаря постоянным сожжениям вокруг, и Паоло подумал, что концентрацию этих серых снежинок с привкусом человечинки не могли создать одни только зачищающие. Вероятно, тут наконец-то приучились жечь за собой трупы.

От блондина вообще сильно несло пеплом. Он щурил свои водянистые светлые глаза от света, словно зажёг фонарь всего секунду назад, хотя Паоло по силе пламени мог определить — минимум несколько минут. Кожа у него тоже была какая-то… пепельная и мёртвая, будто бы этот человек только и делал, что прыгал в серые горы.

— Я врач, — представился он, начиная не с имени, а с профессии. — Меня зовут Арин, я живу здесь. А вы кто?

Какая поразительная культура! Если бы Паоло подольше пробыл в Разрухе, наверное, эта речь резанула бы его по ушам, но после Города всё аномальное превратилось в нормированное.

— Я — хозяин этого дома, и хочу выдворить тебя отсюда, — огрызнулся Паоло.

— Подождите хотя бы до утра… Мне ведь некуда идти!

Мужчина зло сплюнул на землю. Этот Арин выводил его из себя — нет чтобы ответить так же зло, послать куда подальше или сказать о том, что проплатил Хосе, а значит, спрашивать надо с наркомана, развалившегося на первом этаже. Паоло даже поразился тому, как легко навешал ярлык на когда-то лучшего друга, как легко обвинил его во всех своих нынешних проблемах, будто бы тот его силком в проблемы втравил.

— А, живи, — отмахнулся он. — Давно здесь живёшь?

— Почти два месяца, — ответил Арин. — Помогаю тем разрушанам, что выживают после ударов о границу. Бедные люди, они не заслужили на такое обращение к себе. Не понимаю, за что нас так сильно ненавидит Город.

— Зато я понимаю, — Паоло поднял голову, глядя на небо. — Ты видел когда-нибудь звёзды?

Арин не проронил ни слова. Вероятно, нацепил на хозяина своего жилища клеймо человеконенавистника и удалился в комнаты, предпочтя больше не спорить. Когда кто-то вновь коснулся руки Паоло, привлекая его внимание, и тот оглянулся, уже готовясь высказать всё, что думает, это была всего лишь Хельга, опять перепуганная и дрожащая.

— Вернись, пожалуйста, — попросила она. — Я не могу оставаться там одна, мне страшно.

— Ты ведь меня ненавидела, — фыркнул Паоло, — и мечтала о том, чтобы я куда-то пропал. Провалился сквозь землю. Я разве не чувствую?

Даже она, Горожанка, которую не грел изнутри жар Разрухи, была одета легко — натянула поспешно прямо на нижнее бельё свой растянутый свитер, обулась, но не подумала о брюках. И нога вот распухла, надо будет завтра всё-таки показать этому врачу, может, чем-то подсобит.

— Я больше так не буду, — искренне пообещала Хельга. — Пожалуйста, не оставляй меня там одну. Лучше ты, чем…

— А, — хмыкнул Паоло. — Хосе проснулся…

Она не ответила, только вперила взгляд в землю, перепуганная и несчастная.

— Он тебя не тронет, — пообещал мужчина. — И вообще никто не тронет. Пробудем до выборов, а потом вернёмся, и всё.

Она не ответила, только застыла рядом, балансируя на здоровой ноге. Паоло сгрёб её в охапку, отрывая от земли — чтобы не сорвала себе ещё и вторую ногу, — и поймал себе на мысли, что в Горожанках всё равно было что-то необыкновенное, чего ни в одной разрушенке не найти.

Во всех отношениях, и в постели — тем более.