Глава двадцать пятая

Все газеты предпочитали демонстрировать не содержание нового закона, а фотографию президента вместе с его прелестной спутницей. Фотография Рэйвана и Каролин, сделанная сквозь стекло окна, под разными ракурсами публиковалась где угодно, и Тэлоуинну казалось, что об этом знал уже весь мир. Но Каролин не казалась смущённой, а он для себя решил, что и президентам в пятьдесят три года положено наконец-то жениться, заводить семью и, может быть, детей. Если он будет иметь семью, то станет ближе к народу, а значит, понятнее и проще. И меньше будет охотников заявить, что он — это страшное чёрное клеймо на теле всего их распрекрасного, драгоценного мирка.

Хотя, это только Сивирра так говорила. Остальные разве что подхватывали на разные голоса, а то и вовсе молчали, испуганно поглядывая на особенно смелых представителей СМИ, не способных ни на что, кроме как на писательство жалких статеек, способных оболгать даже самого хорошего человека на свете.

— Когда у тебя голосование за закон? — спросила Каролин несколько дней назад, и он не ответил, подумав, что она ошиблась вопросом или задала его случайно. Зачем ей вообще сдались его законы? Можно подумать, Кара в этом что-нибудь понимала.

А вчера она попросила прочесть текст законодательного проекта, а потом улыбнулась и сказала, что он правильно поступает, пытаясь уничтожить Разруху. Рэйван впервые в жизни сталкивался со столь наивной и правильной одновременно поддержкой. Даже мать — отца он не помнил, — никогда не была столь близка.

О, мать. Рэйван не сомневался в том, что Миранда Тэлоуинн обязательно прибудет познакомиться с будущей невесткой, как она могла заключить по фотографиям в журналах, и приедет она к нему без предупреждения. Так, появится на пороге и скажет, что давно этого ждала. Даже если Каролин будет совершенно не готова к этой встрече, Рэйван понимал, что ни за что не решится вытолкать мать куда-нибудь за дверь, а надо бы.

Каролин — это последняя девушка, с которой следовало знакомить маму. И не потому, что она плохая, а потому, что для неё самой это знакомство может закончиться нервным срывом. Он слишком долго пытался вытащить Кару из ямы, в которую ту затолкнули сволочи из Разрухи, чтобы сейчас потерять за два или три замечания со стороны недосвекрови.

Они ведь вроде как не собирались пожениться — по крайней мере, пока Каролин не станет гражданкой Города. Они вообще не собирались, нет, не стоит и думать об этом, пока, разумеется, СМИ не подобрались слишком близко, и прогонять их стало как-то уж неловко даже для Рэйвана.

Или он сам, предположительно, был не против позволить кому-то уличить его в связи с кем-то молодым, хорошеньким и незапятнанным. Это одинаково лучше, чем терпеть клеймо влюблённого в Сивирру мужчину.

Сегодня было слушанье в Народном Собрании. Рэйван смотрел только в окно или на своё отражение — Каролин ещё дремала наверху, — и предполагал, как всё пройдёт. Он живо представлял себе ряды злых, раздражённых ректоров университетов, главврачей, директоров предприятий, как они переговаривались, пытаясь понять, можно ли урвать некую выгоду из этого законопроекта, или лучше проголосовать против и не морочить себе голову.

На улице шёл снег. Прежде он всегда падал ночью, и для того, чтобы следить за идеалистически чистой красотой природы, приходилось бодрствовать. Рэйван отказывался от бессмысленных рисков в плане своего здоровья, как и не мог заставить себя ещё хоть раз проваляться в постели до девяти утра. Каролин не жаловалась; она просыпалась бы раньше, если б могла, если б полное отсутствие жизненных сил, выпитых долгой болезнью, не заставляли её с трудом открывать глаза, когда он ускользал на работу.

Интересно, а сколько представителей Народного Собрания сегодня не доехали до места встречи? Потом вынуждены будут оставить объяснительные на президентском столе. С этим в Городе всегда было строго, и Рэйван не сомневался, что закон, полагающий увольнение за пропуск двух встреч без уважительной причины стимулировал к работе. Конечно же, раньше можно было сослаться на заваленные снегом дороги, но теперь существовали и воздушные кабины, и мобили, правда, ещё не широко распространённые у них в государстве, и Рэйван был уверен — нет ни малейшего повода не то что не приехать, а даже опоздать. По крайней мере, из-за погодных условий точно.

Он наблюдал за тем, как снежинки медленно оседали на землю, обволакивая его дом словно пушистым белым одеялом. Успокаивающая идиллия природы действовала соответствующим образом, и Рэйван уже почти не думал о том, что скоро выборы, очередной переломный момент в его жизни, а потом — долгие попытки утихомирить "Жизнь Человечеству".

Он никогда не смотрел эфирные каналы, тем более, сейчас его интервью, так щедро раздаваемые на неделе, крутили почти круглосуточно, повторяли, вытесняя ими всевозможные развлекательные шоу. Народу, у которого не было внешней политики и стран, в которые можно было бы поехать отдохнуть, всегда слишком интересной казалась жизнь президента и членов Кабмина.

Неужели им мало было других популярных людей? Какие-то певцы, художники, писатели — талантливые или не очень, прозаики или поэты… Нет. Всё-таки, президента знали больше, лучше, и интересовал он их тоже не в пример сильней, вероятно, потому, что ни один танцор или спортсмен не мог издать закон, способный перевернуть с ног на голову всю государственную систему.

Рэйван покосился на часы. Для того, чтобы будить Каролин, было слишком рано.

Обычно он навещал научный центр, когда не мог отправиться на работу, а сегодня не сложилось. Разразившийся в столице скандал, слитые в прессу документы — всё это не прибавляло счастья местным учёным, и они активно искали предателя, можно подумать, фотография Сивирры с этим несчастным пареньком, Симоном, не указывала ясно на то, кто именно слил "Жизни Человечеству" бумаги.

И хорошо сделал — Рэйван сомневался, что какое-нибудь ещё событие могло так сильно отбросить Сивирру в их сражении за президентский пост. В конце концов, в определённый момент она отвоевала почти сорок процентов граждан, на какой-то день, а потом, словно по щелчку, потеряла практически всех. Сейчас цифры продолжали падать — вчерашнее девять превратилось в сегодняшнее восемь целых четыре десятых.

Он нехотя открыл сайты, брошенные заботливой — чрезмерно и в который раз, — Лаидой в закладки, просматривая информацию. Что там она говорила? Послушать, что о нём говорят, почитать, что пишут… Рэйван сомневался, что сумеет настолько проколоться, чтобы рейтинги его резко упали. Не сейчас.

Голосовать начать должны были в девять. Он знал, что не сможет ни позвонить, ни зайти в зал, чтобы поторопить несносных депутатов, а онлайн-трансляция не вызывала должного интереса. Потом узнать результат было гораздо приятнее, чем сейчас подпрыгивать на месте и торопить секунды.

Он давно уже разучился переживать.

На улице потемнело, а стёкла стали больше отражать, чем открывать улицу, и Рэйван раздражённо скривился — утро ведь, а солнца как не было, так и нет.

В дверь тихонько поскреблись, и он едва заметно содрогнулся, отлично зная, кто стоял там, снаружи. Для этого ему не надо было смотреть на маленький экранчик, отображающий данные с камеры наблюдения; такой стук свойственен только одному человеку. Только одной женщине.

Разумеется, она должна приехать. Как иначе?

"Переживаешь?"

Он не ответил. Вторая личность, смотревшая на него из отражения в стекле, была надоедливой, несносной, грубой… Злой. Он не позволял себе признать, что они — одно целое, тёмная и светлая сторона, но с каждым годом отбирал у отражения всё больше и больше качеств, присвоил себе их одно за другим.

Рэйван помнил себя тридцатилетней давности так же ясно, как и вчерашние свои действия. Это было странно для обыкновенного человека, но он привык подмечать те мгновения, когда в него вновь проникала какая-нибудь черта его второй личности, такой далёкой, никогда не выходившей на первый план. Сначала они казались противоположными, и он почти чувствовал себя глупым романтиком, не способным ни на что, кроме трёх-четырёх строчек бессмысленных стихов. Потом как-то всё само встало на круги своя, и Рэйван научился огрызаться, смотреть на людей с достаточным гневом, чтобы они действительно пугались, реагировать особенно остро на каждого человека, нарушающего границы его личного пространства. Он научился выдёргивать черты, в которых нуждался, из характера своего двойника, вплетать их в свой собственный, но так и не сумел возвращать обратно.

Однажды наступит предел. Однажды тот, кого он видит в зеркале, кого пытается не допустить к правлению, исчезнет. Боится его Рэйван или нет, он, так или иначе, когда-то станет тем же жестоким, злым человеком. И если сначала это пугало и заставляло отпрыгивать от зеркал, то сейчас лишь вызывало холодную улыбку, застывавшую на губах, словно его лицо было гипсовой скульптурой. Рэйван знал, что это тоже было знаком — знаком, что они уже почти превратились в одно целое. Знаком, что назад уже ничего не вернёшь.

Он открыл дверь самостоятельно, а не с помощью пульта, потому что её следовало встречать лично. Он улыбнулся женщине — даже в своём пожилом возрасте всё ещё красивой, — и пропустил её внутрь, заботливо принимая пальто. Он ответил на каждый из сотни вопросов, что она успела задать за несколько минут после встречи, и на все из них с одинаковой вежливостью и некоторой нежностью, максимальной, на которую только способен — если не брать в расчёт свидетельство Каролин, — проводил на кухню, предложил всё то, что она любила, и приготовил кофе как раз так, как ей хотелось, вручную, позволяя ароматам разлететься по всему дому.

Рэйван ненавидел кофе. Но при матери всегда делал вид, что этот проклятый напиток ему нравится. И она верила. Она верила, потому что до двадцатитрёхлетия её Рэйв действительно был в восторге от горьковатого запаха кофе, он мог пить его литрами и не чувствовать ни грамма дискомфорта. А потом, после этой странной маленькой битвы, после сражения, после травмы он мучился от головных болей и отказывался пить что-либо из прежде любимого.

Он не сумел привыкнуть к чёрному чаю, он отказался от зелёного, потому что его раздражал вкус, и он ненавидел кофе за особенную яркость, за то, что оно не давало забыться. Он отрицал алкоголь, хотя прежде бокал-другой вина с лёгкостью позволял себе по утрам. Мать сначала удивлялась, а потом стала списывать всё это на травму. Он приучился маленькими глотками, не выдавая отвращения, пить рядом с нею всё, кроме спиртного: там легко было сослаться на здоровый образ жизни.

Он не любил, как прежде помнила Миранда, спать по утрам, он вскакивал в шесть утра, когда в их маленьком районе никто ещё и не собирался выбираться из постели, он отмахивался от ласковых улыбок и не помнил свои любимые кафе. Он начал с удовольствием есть то, что она готовила, хотя прежде ворчал, что мать — отвратительный кулинар, он иногда даже разделял с нею странные здоровые диеты, призванные избавить организм от токсинов, и так и не сумел воспылать прежней страстью ни к молочным продуктам, особенно к сырам, ни к своей бывшей девушке, что пыталась помочь ему адаптироваться после травмы тогда, тридцать лет назад. Он, оказавшись в горячей точке, вернулся оттуда поломанным, но зато живым, и мать, потерявшая супруга много лет назад — почти восемнадцать, — была рада тому, что изменения не вытолкнули её Рэйвана из реальной жизни. Ему было двадцать три, и он ещё мог двадцать раз успеть начать жить заново.

Мать радовалась тому, что её сын вернулся, и с той поры отношения у них стали лучше, чем были.

Только одна неурядица.

Он не был её сыном.

Но Миранде Тэлоуинн об этом знать было необязательно.

…Потому Рэйван привычно пил кофе, даже не кривясь от его запаха и не жалуясь, что жидкость, напоминающая раскалённую лаву, оставляла странный привкус во рту и страшно обжигала ему горло. Он привык к этим ощущениям и почти не реагировал на них, даже когда желание отказаться от напитка становилось совсем уж сильным.

— А ещё, — подытожила короткий рассказ о доме мать, — я несколько дней назад встретила Ингред, — Рэйван вздохнул, вспоминая ту девушку, которую Миранда так мечтала назвать своей невесткой. — Она и показала мне ту статью. Она довольно милая. Но почему бы не показать народу свою избранницу?

— Сначала выборы, потом личная жизнь, — уверенно ответил Рэйван. — Всегда действую по такому принципу. К тому же, Каролин не слишком-то хорошо чувствует себя на публике.

— Её зовут Каролин? — Миранда сделала большой глоток кофе и зажмурилась, наслаждаясь вкусом. — Любопытно. Но ты уверен, что девушка, которая боится публики — отличная пара для тебя?

Он смотрел сквозь мать, в зеркало, видя, как деланно улыбается его двойник. Как он пытается состроить хорошее лицо при плохой игре, не солгать и обойтись минимумом слов правды одновременно.

— Я думаю, это не имеет никакого значения, — промолвил Рэйван, воспользовавшись возможностью отложить кофе в сторону. Он видел, как вторая личность почти брезгливо оттолкнула чашку от себя. Если между ними и было что-то общее в самые первые дни сосуществования, то это ненависть к определённым напиткам. Хотя, наверное, тот Рэйван не отказался бы от алкоголя.

Их всегда было трое. Он, первый, тот, что в зеркале — второй, и тот, кто был сыном Миранды Тэлоуинн, третий. Последний, наверное, давно умер. Рэйван не представлял для него жизни, и вечная тень не могла бы молчать больше тридцати лет. Второй спрятался и иногда выходил на свободу, но только какими-то фразами и восклицаниями, не получая полного владения. Скоро он просто растворится в первом, и тогда, может быть, будет легче испытывать искренние чувства.

Но без третьего, как и без второго, Рэйван никогда не стал бы президентом, ни за что не был бы переизбран на второй срок, и на третий тоже. А о четвёртом просто не шла б речь. Ему следовало сказать спасибо своему далёкому двойнику, но почему-то не получалось. Он не хотел им — им двоим, — лгать, а без лжи высказать своё мнение казалось попросту невозможным.

— Ты ведь будешь президентом ещё как минимум пять лет, — Миранда улыбнулась сыну и, протянув руку, коснулась его тёмных, как у отца, волос. Сама женщина уже давно могла похвастаться разве что серебристым оттенком, а в далёком прошлом у неё были каштановые пышные кудри, убираемые привычно в тугие косы. И глаза, яркие, зелёные, ничем не напоминали его собственные, припыленные сталью.

Миранда была из тех аномальных женщин, что страдали дальтонизмом. Понимала ли она разницу между карим и стальным? И даже между зелёным и серым? Рэйван не знал; у него с различением цветов всегда не было никаких проблем, и если б кто знал о недуге матери, поразился бы: как так? Почему тоже не страдает? Если уж у Миранда так получилось, то что ж…

Он игнорировал любые мысли по этому поводу. Игнорировал и вопросы от знакомых людей — иногда притворялся, что зелёный перед его носом — это просто алое пятно. Или, может быть, красное платье той же Ингред для него какое-нибудь фиолетовое. Не такая уж и редкая проблема. Девушки обижались, конечно, но… Он прибегал к использованию своего несуществующего недуга только изредка, несколько раз в год. Мама не спрашивала. Она сама словно не догадывалась о дальтонизме, или, напротив, слишком хорошо о нём знала, чтобы ещё и сына спрашивать.

Он помнил, как смеялась Миранда над самим названием болезни — какой-то далёкий учёный из Мира До. Странно, что слово сохранилось, но неудивительно, что никуда не подевались симптомы.

— Я могу быть президентом хоть двадцать пять лет, — вздохнул Рэйван, — но это не обязывает женщину рядом со мной часто появляться на людях. Я предпочитаю тихих, спокойных девушек светским львицам.

— Тебе пора предпочитать девушек, которые способны родить тебе ребёнка. Ты хоть помнишь, что тебе пятьдесят три?

Да.

Нет.

— Мама, мне кажется, я не в том статусе, чтобы мы продолжали говорить об этом, — вздохнул Рэйван. — Поверь, у Каролин шансов родить мне ребёнка в разы больше, чем у Ингред. По возрастному показателю уж точно.

Миранда рассмеялась, мягко, ласково. Свой смех, свою улыбку Рэйван одолжил у неё — украл, чтобы научиться, и забыл вернуть тридцать лет назад. Тогда она ещё была очень-очень солнечная; сейчас тоже радостно улыбалась. Семьдесят пять — что это для Горожанки? Даже не возраст. В семьдесят пять тут только начинали свой очередной виток жизненного пути.

— Я рада, — промолвила она вдруг, — что ты пошёл по стопам своего отца. Что ты всё-таки ухватился за идею зачистки. Было бы очень грустно, если бы та женщина всё разрушила. Надеюсь, твоя Каролин совершенно на неё не похожа. Ты нас познакомишь? Где она живёт? Где работает?

Рэйван вздохнул. Почему она всё ещё считала его семнадцатилетним мальчишкой, которого следовало контролировать ежесекундно? Миранда редко ошибалась по отношению своего сына, да, но… Рэйван не знал, куда впихнуть ещё этого, третьего, в своей и без того довольно переменчивой жизни.

— Нет, моя Каролин совершенно не похожа на Сивирру Шерман, мама. Она для этого как минимум слишком юна и неопытна, — усмехнулся Рэйван. — А всё остальное — так ли это важно?

Он видел, как в системе зеркал отражалась тень Каролин. Он буквально слышал её мягкие шаги — девушка спускалась по ступенькам, остановилась в коридоре и долго-долго смотрела в спину его матери. Миранда не ощутила на себе этот взгляд, она только с удовольствием продолжала пить кофе, игнорируя окружающий её мир, а Рэйван подумал, что им лучше всё-таки никогда не встречаться. Или потом. После.

Каролин спросила его одними глазами. Он — коротко покачал головой, отказываясь — от её предложения подойти, от материнского навязывания незнакомых ему людей, когда она пересказывала в очередной раз жизненную историю собственных соседок, когда тихо посмеивалась над тем, как ей все завидовали.

— Ни у одной женщины нет такого успешного сына. И такого любящего, — подытожила она, тяжело вздыхая. — И когда ты наконец-то выберешься к матери в гости?

— После выборов и зачистки я обязательно к тебе приеду, — он заставил себя проигнорировать второго, проигнорировать кофе и говорить чуть громче обычного, пока Каролин поднималась наверх, ускользая от чужого зоркого взгляда. — Возможно, Народное Собрание устроит неделю заседаний, и тогда я смогу отправиться в маленький отпуск.

— Президенты прошлого никогда не загоняли себя работой до такой степени, — рассмеялась Миранда, зная, что ответит её сын.

Президенты прошлого довели планету до Разрухи.

* * *

За пятнадцать с лишним лет с момента их расставания Сивирра ни разу не пересекала порог его дома и даже не вспоминала о том, что они были знакомы в далёком и, возможно, не таком прекрасном прошлом. За предвыборную кампанию это был второй раз, когда она, серьёзная, холодная и сердитая одновременно, с какими-то бумажками в руках, буквально ворвалась в его гостиную, словно была уверена в том, что открыла бы дверь, пожелай он остаться наедине.

Мать уже уехала, Каролин — проснулась, но не показывалась на глава, теряясь в не таком-то уж и большом доме, и Рэйван стоял спиной к своей гостье, наблюдая за передвижениями её отражения. Зеркал в доме стало ещё больше, чем раньше — у него в привычку вошло устанавливать едва ли не каждый месяц новое. Сивирра отражалась, дробилась на кусочки, и за каждым её шагом можно было проследить из любой точки дома.

— Ты со своими зеркалами сходишь с ума, — промолвила она, застывая на пороге. — Ещё б потолок застеклил!

— Когда-то один властитель сделал себе зеркальную комнату, в которой и пол, и все стены — круглые, к слову, не знаю, как ему удалось обойтись без стыков и сделать нормальные зеркала, но мастерство иллюзии поражает, — деталь звучала поразительно обыденно, словно Рэйван долго репетировал её, как те бумажки, перелетевшие через весь стол. — Этот король любил закрывать в зеркальной комнате людей, провинившихся достаточно, чтобы впасть в немилость, но слишком мало для того, чтобы оказаться на плахе. Для этого не нужно было долго ждать, хватало нескольких часов для того, чтобы из открытых дверей выполз сумасшедший, не способный на полноценную жизнь и даже на жалкое существование. Мне хотелось бы оказаться в этой комнате, — он оглянулся, но Сивирра чувствовала, что Рэйван смотрел мимо неё. Его взгляд был направлен на зеркало — а после в один миг стал каким-то остекленевшим, отсутствующим, прежде чем привычная злая сталь вернулась на своё место. — Мне интересно, кто вышел бы победителем.

— Ты понимаешь, что ты наделал этим законом? — она шагнула ему навстречу. — Сволочь! Ты похоронил мою дочь!

Он смотрел ей в глаза, уже не обращая внимания на зеркала, и улыбался. Последнее зеркало явно было лишним, не так ли? Рэйван перевёл взгляд на зеркала — тот, второй или первый, должен быть заключён в стеклянном отражении.

Он не знал, видел ли то, что хотел.

— Сивирра, я похоронил твои надежды на победу, — ответил мужчина. — Твоё отчаянное желание пристрелить меня после моего же проигрыша: как, изволь, ты собиралась это аргументировать? Самоубийство? В Рэйвана Тэлоуинна выстрелило его же собственное отражение?

— Форсирование зачистки, — прошипела она. — Вот чего ты хочешь. Вот что значит этот закон. Чем тебе эта Разруха мешает?

Он не ответил. В ней не было любви к пропавшей Хельге, хотя было желание вернуть куклу, с которой прежде так хорошо игралось. Он чувствовал это именно так, а разве Сивирра могла найти слова для возражения?

— Если бы у тебя был выбор, — спросил Рэйван, — вернуть в пределы Города дочь или победить на выборах, что бы ты выбрала?

Сивирра стала каменной. Она не ответила, хотя для любой матери, казалось, решение очевидно. Для неё — нет.

— Выбери, — прошептал он, — и если ты назовёшь мне правильный ответ, всё закончится так, как ты хочешь.

— А какой ответ правильный?

Он усмехнулся.

— Честный.

Сивирра не проронила ни слова. Она долго-долго молчала, пока Рэйван не прошёл мимо неё, направляясь куда-то в запутанные стеклянные коридоры. Сегодняшнего дня было слишком много. Мать. Голосование. Шерман, старшая или младшая, не важно. Он чувствовал, что произошло нечто непоправимое, а пока что сам не мог дать ответ на вопрос, что именно было не так.

— Стой! — окликнула его Сивирра. — Ведь я так и не ответила! Ты даже не соизволил дождаться!

— А что, — Рэйван оглянулся на неё и улыбнулся так, словно заранее ожидал подобной реакции, — мне есть чего ждать?

— Я ещё могу сказать правду.

— Не можешь. Я не оставил правдивого варианта, который совпадёт с твоими нотами жизни, — фраза звучала путанно и как-то чуждо, и Сивирра уже была не уверена в том, что видела именно Рэйвана, а не его отражение. Зеркала… Почему так много? В прошлый раз их было меньше — как минимум три или четыре добавилось, и они довели дом до состояния изломанного тоннеля.

Она долго всматривалась в отражения, но Тэлоуинн словно сквозь землю провалился. Вместо него пришла какая-то девица, бледная, худая, со всколоченными тёмными волосами и потерянным взглядом. Сивирре сначала подумалось, что та ей показалась — а потом она вспомнила первые полосы газет, кричавших о том, что президент Тэлоуинн наконец-то нашёл себе возлюбленную и даже проводит с нею долгие дни и короткие ночи — или наоборот? — в своём доме, посвящая девушке всё свободное от здорового образа жизни и работы время. Признаться, Шерман считала это удачным пиар-ходом, когда Рэйван просто добивал свой рейтинг до твёрдой, уверенной сотни, но сейчас, глядя на постороннюю женщину в его доме, такую спокойную, как должна быть настоящая хозяйка, она впервые допустила, что всё это было правдой.

Сивирра никогда особенно не верила в семейность Тэлоуинна. Она помнила, как тот смотрел на её фотографии с мужем и с дочерью, а потом охотно смеялась вместе с ним над всеми идеалами общества Города. Рэйван был как-то странно привязан к своей матери, словно к наставнице, но точно не к родительнице, почти не вспоминал об отце — ему было лет пять, кажется, когда Эрген Тэлоуинн потерялся где-то в Разрухе, пытаясь воплотить свой проект в жизнь, — и никогда не планировал жениться. И детей заводить тоже. Когда Сивирра вдруг спросила, не потому ли они расстаются, что она принадлежит другому — даже если только по документам, — Рэйван долго смеялся, а потом отрицательно покачал головой. Тогда всё это было весёлой игрой и сухим расчётом, сейчас превратилось в одну сплошную полосу неудач.

— Новая любовница Рэйвана? — выдавила она из себя вопрос, пока полупрозрачная — до того худощавая, — девушка шагала ей навстречу.

— До чего же похожа, — прошептала та в ответ. — Прямо одно лицо, только выше, моложе и, может быть, ухоженнее. Неужели это её он не хочет видеть?

Сивирра раздражённо пожала плечами. О чём она говорила? Сумасшедшая, что ли? Шерман сохраняла здравость рассудка даже в такой плохой ситуации — может, Рэйван прав, и она не так уж и сильно любила свою дочь, как хотела об этом заявить? — а бледная незнакомка остановилась на расстоянии вытянутой руки, и её отражение изломалось в окружающих их зеркалах.

— Ты боишься своего отражения? — спросила её вдруг девушка, тряхнув чёрными волосами, и обернулась к ближайшему зеркалу. — А почему? Разве возраст — это настолько страшно? Или есть другие причины?

— Куда делся Рэйван? — оборвала её Сивирра. — У меня нет времени, а мы с ним не договорили.

Девушка коснулась отражения, словно пыталась там что-то найти, а потом оглянулась на Сивирру и удивлённо изогнула брови. В этот момент она вдруг напомнила Шерман о Паоло — схожие черты лица, схожие движения, может быть, сестра? Но тогда каким образом она оказалась у Рэйвана в постели? И, что более важно, вместе с ним на фото, в обнимку, словно невеста.

— Рэйван, — она всмотрелась в отражение, — или никто? Или ты их не различаешь совсем-совсем?

Сивирра схватила её за плечо, намереваясь встряхнуть посильнее и привести в чувство, но девушка с лёгкостью сбросила её руку, так, словно Шерман была лишь тростинкой, которую так легко сломать пополам — или разбить на маленькие кусочки и превратить в труху под ногами.

Мечтательное выражение, доселе присутствующее у неё в глазах, сменилось яростным осознанием ситуации. Она прищурилась, особенно зло, к слову, а после оттолкнула от себя Сивирру, всё с той же странной силой и уверенностью, а потом зашагала по коридору так, словно впервые так далеко забиралась, но в тот же момент уверенно.

Она толкнула дверь — и та без единого возражения отворилась, показывая кусочек морозного вечера и снега вокруг.

— Тебе здесь не место, — серьёзно промолвила она, посторонившись, и Сивирра вышла, даже не понимая, зачем это делает. Девушка выскользнула на улицу следом за нею, присела, зарываясь пальцами в снег. Она была легко одета, какой-то тоненький гольф и джинсы, и женщина подумала, что эта незнакомка скоро продрогнет до костей. Дверь захлопнулась у неё за спиной, и если Рэйван не откроет — мало ли, что случилось с ним и что происходило в его голове? — то всё закончится обморожением или даже смертью. Но ей не было дела до чужих проблем, хватало и своих.

Закон утвердили. Она потеряла последний шанс вместе с "Жизнью Человечества". Рэйван победил.

Проиграет эта девчонка или нет — уже не имело значения.

Гордо передёрнув плечами, Сивирра спешно удалилась по дорожке, не оглядываясь назад. То, что девица упала в снег, словно пыталась в нём утонуть, её практически не волновало.