Глава тридцать четвёртая

Мадам де Морт не менялась. Сколько б лет ни прошло, она оставалась такой же, разве что на лице появлялись новые морщины да жестокости становилось всё больше и больше. Мадам была непоколебима, когда речь шла о пощаде, умела разрушать чужие судьбы и, несомненно, отравляла жизнь многим разрушенцам.

Рэйван рассматривал её с интересом. Всё-таки, мадам де Морт была не из тех, кто попадался на глаза ищейкам из Города, и потому фотоотчёты, изредка присылаемые ему, были лишены её присутствия. Иногда кто-то вопил, что ненавидит Бекки, и мог закричать прямо в подвешенную на коптер камеру, не догадываясь, что это такое. Или воспринимая за очередную шпионскую штучку мадам. В этом плане она была очень изобретательна, Рэйван отлично знал об этом.

Но её лицо, не попадавшееся президенту на глаза много лет подряд, всё равно не стёрлось из его памяти. Бекки осталась такой же, как и была, и он без труда узнал бы её где угодно. По лицу, по голосу, по походке… По чему угодно. Ребекка оставила свой образ высеченным в его памяти, выжженным, выбитым, как татуировка, и Рэйван только сначала пытался от него избавиться.

Она была высокой, но никогда не могла похвастаться хорошей фигурой. Слишком узкие плечи, неестественная худоба, как у моделей из изодранных журналов прошлых столетий, лежавших как памятка культуры в одном из музеев Города. О таких, как Ребекка, говорят "кожа да кости", и в цивилизованном мире многим хотелось бы её накормить — чтобы не выглядела слишком несчастной.

Рэйван бы подсыпал ей в еду яду, наверное. Или просто не принёс бы ничего. Ему хотелось бы посмотреть, как Бекки де Морт умирает голодной смертью.

Она была из тех женщин, кому нравилось наблюдать за страданиями других, и Рэйван часто грезил о том, как ответит той же монетой.

Но Ребекка была неуловимой. Хотя её приметную внешность знал каждый в Разрухе, по крайней мере, в окрестностях границы, никто не представлял даже, как поймать Бекки де Морт. Она казалась фантомом, тенью, скользящей над всеми этими пропащими землями.

Бекки де Морт всегда одевалась красиво. Правда, одежда, чистая, дорогая, на ней всё равно висела мешком. Даже если б Ребекка ела десять раз в день, она всё равно не смогла бы поправиться.

А она ела. У неё никогда не было проблемы с пищей или с деньгами. И жила она в чистом доме за высоким забором, куда вряд ли мог забраться какой-нибудь случайный разрушенец. Эти дома менялись один за другим, но выглядели все идентично.

Бекки де Морт любила красить стены в белый цвет и, заметив пылинки или пятна грязи, отдавать приказы о расстреле маляра. Она хорошо платила, потому к ней приходили работать, даже зная, что, скорее всего, погибнут. Рэйван же не мог удержаться от соблазна хотя бы мысленно их поправить.

Не скорее всего, а точно погибнут.

Все эти ремонты Бекки устраивала лишь потому, что на белом особенно выгодно выглядели пятна чужой крови.

Волосы она и тогда, и сейчас затягивала в тугую косу. Только раньше они были тёмными, чёрными, как вороново крыло, а теперь — седыми, белыми, как тот снег.

Это было всё, в чём изменилась Бекки. Она… выцвела, потеряла свой естественный оттенок. Смуглая прежде кожа побелела, не видя солнца, ведь в Разрухе безопаснее всего было прятаться в зданиях, волосы поседели, даже брови, ресницы… От прошлой Ребекки не осталось даже глаз. Яркий, насыщенный карий тоже изменился, слад каким-то бледным, и Рэйван подумал, что ещё несколько лет, и у неё и глаза станут белыми-белыми, но всё равно зрячими. Бекки не могла ослепнуть.

Эта женщина вообще не умела болеть.

Сейчас ей исполнилось, наверное, восемьдесят. Или больше. Сколько себя помнил Рэйван, Бекки была такой — строгой, уверенной в себе, полной сил и здоровья. Она и сейчас совершенно не походила на пожилую женщину, скорее на искусственно состаренную. И смотрела так, как смотрят молодые — пытливо, требуя что-то.

Нет, не как молодые. Как она сама, когда была моложе.

Цепной пёс — Бекки никогда не называла свою охрану людьми, да и имён их она тоже не знала, — направил на Рэйвана свой пистолет. Президент только лениво улыбнулся, глядя в глаза своей возможной смерти.

— Опусти оружие, — велела Ребекка. — Мы поймали слишком крупную птицу, чтобы пристрелить её.

Цепной пёс не стал задавать лишние вопросы. Он вернул пистолет в кобуру, а мадам де Морт достала свой и направила его на Рэйвана.

— Не боишься попортить тушку? — с усмешкой спросил он. — Усыпила бы каким-то ядом и сделала чучело. Ты ж прекрасная таксидермистка. Будешь хвастаться гостям, что убила самого президента Города. Ах, впрочем, о чём я… — Рэйван сделал шаг вперёд. — Ведь у тебя не бывает гостей.

Она держала пистолет в вытянутых руках, и Рэйван заметил, как едва заметно дрожат у Бекки руки. Она всё-таки постарела. На тридцать с лишним лет постарела с той поры, как они виделись в последний раз.

Паоло что-то зашипел, кажется, предупреждая Рэйвана, и его даже не ударили за это. Псы ждали приказа, а Бекки молчала и смотрела на президента то ли с ненавистью, то ли со странной печалью. Она, возможно, и нажала бы на курок, но это было бы так просто…

Ребекка де Морт никогда не выбирала простых путей.

— Ты уверен, горожанин, что хочешь стать моим чучелом? — она изогнула губы в издевательской улыбке, но в ней Рэйван почувствовал несвойственную Бекки неуверенность. — Не боишься, что твои мёртвые глазки увидят лишнего? Или, может быть, хочешь стать живым гостем моего дома? Раз уж ты так осведомлён о том, что я скучаю в одиночестве.

— Бекки де Морт никогда не скучает, — возразил Рэйван. — Даже если она одна. Одиночество для неё второе имя. Не так ли? Она бы уничтожила всех, кто нарушает её покой. Особенно… — Рэйван сделал ещё один шаг вперёд, — этих мерзких шумных детей.

Палец Ребекки скользнул на спусковой крючок.

— Идиот, — прошипел Паоло едва слышно.

Рэйван не оглянулся. Бекки тоже не посмотрела на своего пленника. Паоло был одним из многих, может быть, не самый бесполезный, но всё-таки — часть системы. А Рэйван — нечто особенное. Президент Города. Человек, пытавшийся забраться на территорию Ребекки и разломать на куски её королевство. А она не любила делиться своим.

— Идеальные дети не мешают, — протянул Рэйван. — Они сидят себе тихо в своей комнате и не путаются под ногами. Идеальные дети никогда не показываются на глаза. Если их пускают в большой белый дом, то они должны сидеть тихо в своей комнате и даже не смотреть в окно. Потому что если злая снежная королева увидит их в окне, то заморозит… Правда? Но идеальных детей не существует. Даже самый хороший ребёнок будет плакать ночью. Даже самому хорошему ребёнку нужна нормальная мама, а не замороженное чудовище.

— Господи, — выдохнул едва слышно Паоло, словно понял что-то.

Эту легенду он, оказывается, знал?

— Да что ты можешь знать, горожанин? — выдохнула Бекки. — О детях?

Что ж, у Рэйвана никогда не было детей, чтобы он мог легко о них рассуждать.

А вот у Ребекки де Морт когда-то был ребёнок. Не то чтобы она его очень любила или берегла, не то чтобы очень хорошо относилась… Скорее, она принимала существование своего сына как данность.

Разумеется, он не был идеальным. Ведь идеальных детей не бывает. Но он не шумел, когда у матери болела голова — а у Ребекки де Морт всегда болела голова, — и не позволял себе громко смеяться, потому что в Разрухе, в принципе, никому не бывает смешно. Он был достаточно сильно похож на мать, чтобы не вызывать слишком сильного раздражения, потому что Ребекка, разумеется, терпеть не могла мужчину, от которого родила ребёнка. Она выбрала его по принципу меньшего зла.

Она просто пыталась заполнить пустоту в душе.

Но души у Бекки де Морт не было. И она пыталась выдрать её из груди сына, чтобы вырастить достойного преемника.

— Кое-что могу, — усмехнулся Рэйван.

Но Бекки де Морт не повезло. Её сын умер, когда ему исполнилось семнадцать лет.

Погиб на границе. В смешной заварушке во время подобия военной кампании, которую пытался вести Город. Вместе с ним полегли ещё десятки горожан и разрушенцев.

В Город живыми привезли лишь несколько своих. Троих или четверых.

Рука Бекки дрогнула.

Тридцать с лишним лет назад ей привезли растерзанный труп.

Миранде Тэлоуинн — растерзанного живого сына.

— Убьёшь меня? — спросил Рэйван. — Или что ты там делала с непослушными детьми, смотревшими из окон белых домов? Одного белого дома. Ненадолго. В Разрухе белый долго не живёт.

Бекки де Морт, несомненно, знала о том, что Миранде Тэлоуинн привезли живого сына. Наверное, она очень сильно ненавидела женщину, сумевшую выдрать своего ребёнка из лап смерти там, где её собственный умер. Наверное, проклинала ещё больше, когда Рэйвана вылечили, поставили на ноги. А уж когда он стал президентом, и вовсе расстреляла его портрет.

Людей Бекки де Морт презирала.

Рэйвана Тэлоуинна — ненавидела.

А своего сына любила.

Посмертно.

— И, прости, но я не горожанин.

…Рэйвану было семнадцать, когда его увезли к чужой любящей матери. А его собственная осталась в Разрухе. И, надо же, дожила до столь преклонных лет.

У Бекки де Морт был сын, да. И она, может быть, посмертно его любила.

Но он-то её всю жизнь ненавидел.

Дуло пистолета ткнулось Рэйвану в грудь. Держаться на ногах было трудно. Идти — ещё труднее, у Рэйвана подкашивались ноги, кололо в боку, а ребро, казалось, стремилось пробить насквозь его лёгкое. Он с трудом сдерживался, чтобы не закашляться и не согнуться пополам перед женщиной, в его глазах казавшейся страшнее смерти.

— Надеюсь, — произнёс он равнодушно, как тогда, на выступлении перед горожанами, когда его подстрелили, — ты скучала?

Рука Ребекки дрогнула. Она смотрела на Рэйвана выцветшими, стальными глазами, словно пыталась найти что-то знакомое в мужском лице, а он — не сводил с неё глаз. Цепные псы застыли сзади, не зная, что делать, пока не поступит ещё один приказ от их госпожи.

Тишина, воцарившаяся вокруг, пугала.

Рэйван сделал ещё один шаг вперёд. Теперь пистолет больно вжимался дулом ему в грудь, и Ребекке пришлось согнуть руку, чтобы подпустить его ближе. Их разделяло всего несколько десятков сантиметров, и она словно не могла принять окончательное решение.

— Живой, — прошептала Ребекка. — Это ты виноват в том, что здесь происходит.

— Да полно тебе, — легко ответил Рэйван. — Меня не мучит совесть. Ты всегда была такая.

Бекки усмехнулась.

— У меня остался достойный ученик. Наследник, — в её голосе звенела гордость. — А уж я думала, что из этой тряпки ничего не получится. Боялась, весь в папашу.

Рэйвану хотелось ответить, что это не так. Что он и Ребекка де Морт — разные люди. Что никогда не повторит того, что сделала она.

Но это б ни было правдой. По крайней мере, не до конца.

Потому Рэйван только приветственно раскинул в стороны руки, словно порываясь обнять. Они с Бекки были почти одного роста, и ей не составило труда обхватить его спину своими руками.

Какое-то мгновение Рэйван даже чувствовал тепло. И боль, пульсировавшая под рёбрами, на секунду угасла. Ребекка стояла, ткнувшись лбом ему в плечо, неожиданно спокойная, сентиментальная, и ему показалось, что всё можно исправить.

А потом он вспомнил, какой ядовитой была Бекки де Морт. Сколько людей она убила.

Как однажды она подобрала на дороге голодного ребёнка, чтобы её сыну было с кем играть, а потом, пока везла его в машине в очередной дом с белыми стенами, украшенными кровью, устала от громкого, визгливого голоса и угостила его едой. Она не предупредила мальчика о том, что нельзя так много есть, когда несколько дней подряд голоден. Не остановила.

Рэйван не был идеальным ребёнком и иногда выглядывал из окна. Ему было шесть, и он видел, как мама вытолкнула из машины корчившегося от судорог мальчишку. Примерно того же возраста. Рэйван не страдал от голода и редко бывал в настоящей Разрухе, но его мама — средоточие грехов и пороков этого места, — никогда не давала забыть о том, где они находятся.

Сначала её главным наказанием была злая пощёчина. Удар наотмашь. Потом, когда это перестало действовать, она выбрала более эффектный способ. Но всегда повторяла только одно: нельзя позволить врагу усыпить бдительность. Нельзя поверить в то, что есть друзья.

Если ты будешь доверчив, ты будешь есть яд. Если ты будешь доверчив, тебе выстрелят в спину.

Она всегда хорошо учила.

В её руке всё ещё был пистолет.

А Рэйван был талантливым учеником. Потому, одной рукой притянув мать к себе, второй потянулся к ножу — такому простому оружию, которое легко можно спрятать.

Бекки де Морт не успела нажать на курок. Острое лезвие легко вошло под рёбра, и Рэйван почувствовал, как на его пальцы капает тёплая и — удивительно, — красная кровь.

Её губы расплылись в улыбке, мягкой, действительно материнской и даже какой-то любящей. Бекки по инерции отшатнулась назад, но Рэйван всё ещё держал её одной рукой, не позволяя упасть.

— Ты научился, — прохрипела она. — Мой мальчик. Ты… заслуживаешь…

Она не договорила — не хватило сил, — но Рэйван знал, каким будет ответ.

Ты заслуживаешь награду.

Он отпустил её, и колени Бекки подломились. Она рухнула в пепел, но так и не выпустила пистолет. По одежде — Бекки де Морт всегда носила светлую одежду, — стекала кровь, но женщина этого даже не заметила. Она не попыталась зажать ладонью рану, не выдернула торчавший из груди нож, а только вытянула руку, в которой всё ещё сжимала оружие, и нажала на курок.

Рэйван вздрогнул, услышав сухой треск выстрела. Цепной пёс, не успевший понять, что происходит, рухнул с дырой во лбу. Бекки легко сдвинула руку в сторону, повторила выстрел — два раза. Последним на землю сполз тот, что всё ещё держал Паоло, заломив руки ему за спиной.

Она пошатнулась и упала на спину.

На губах Бекки играла улыбка. Она всё ещё была жива, и Рэйван видел, как по щеке матери потекла слезинка. Она действительно была горда тем, что увидела.

Как бы страшно это ни звучало, а она радовалась своей смерти.

— Такой же, как и я, — едва слышно, одними губами выдохнула Бекки, прежде чем её глаза наконец-то — и уже навсегда, — закрылись.

Рэйван не стал спорить. Он и так знал, что мать права. Такой же, как и она. Такой же жестокий, расчётливый и не способный отступать.

Она была бы не рада, если б Рэйван упал рядом с нею на колени и рыдал, размазывая слёзы по щекам. Бекки де Морт никогда не нуждалась ни в жалости, ни в любви. Потому он склонился к ней, превозмогая боль, только для того, чтобы сорвать ключи от автомобиля, висевшие на боку.

— Откуда она приехала? — Рэйван повернулся к Паоло.

— Ты её сын.

— Хочешь это обсудить? — Рэйван усмехнулся. — Или, может быть, мы всё-таки вытащим твою Хельгу и подумаем над тем, как вернуться в Город?

Он не стал слушать, что ответил Паоло. Мальчишку слишком быстро размягчил город. Ему хватило одного года, чтобы начать жалеть Бекки де Морт.

А Рэйвану и тридцати лет было недостаточно.

Потому он шёл, не оглядываясь назад, и знал, что не отступит, что б ни пришлось сделать. Потому что Бекки де Морт была злом. Настоящим, неподдельным. Потому что Бекки де Морт была отвратительна.

Потому что Бекки де Морт, при всех её недостатках, была отличным учителем.