Глава шестая

Сивирра с таким надменным выражением лица опустила бумаги ему на стол, на тёмную дубовую поверхность, что Рэйван едва сдержал короткий смешок. Она заигралась в это сражение за президентское кресло, равно как он — в собственное правление, и теперь уже поздно было отступать назад.

— Как прелестно увидеть тебя дома одного, — протянула она. — Без этой надоедливой толстухи.

— Сивирра, имей уважение к людям, — он указал ей на кресло. — Чай? Кофе?

— Я выпью собственный яд, — она села и тут же с вызовом подалась вперёд, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — Ведь это ты хотел мне предложить, Рэйван?

— Мне казалось, мы давно уже переросли возраст дешёвых оскорблений, — хмыкнул Рэйван. — Но если ты пожелаешь, я, конечно, вновь могу поиграть в детство.

— Разве что-то изменилось с той поры?

— Только шестнадцать лет изменились, а так — ничего больше, — отозвался он. — И это немного самонадеянно: полагать, что за такой отрезок времени всё будет статично. Даже если мы с тобой хорошо сохранились, Сивирра. Ты всё ещё не ухватилась за то прошлое? Никому не давала поразительное интервью?

— Я могла бы рассказать им, — она прищурилась, — историю о том, как один недостойный мужчина умудрился соблазнить несчастную женщину, как воспользовался её связями для того, чтобы оказаться в кругу выше, чем тот, которому принадлежал, а потом просто выжал из своего положения всё, что мог. Как этот недостойный мужчина правит нашей прекрасной страной вот уже пятнадцать лет, и ему ничего до сих пор не сделалось, а он, взаправду, просто альфонс, и готов вить верёвки из всех вокруг.

— Я мог бы рассказать им, — Рэйван так и не сел, только остановился у большого дубового стола, гипнотизируя тёмную, его папку, — о том, как одна женщина изменяла своему мужу направо и налево: удивительно ли было, что она повелась на очередного случайного знакомого? Когда у мужчины не хватает силы либо возненавидеть свою супругу достаточно, чтобы выгнать её за дверь либо всё-таки простить, это обычно приводит к поразительным результатам. Но я не буду этого делать, потому что ты, Сивирра, такая же распутница, как я — альфонс, правда?

Она поднялась, вероятно, оставшись недовольной необходимостью смотреть на него снизу вверх. Их головокружительный роман был только приятным воспоминанием — был бы, не пожелай она однажды вернуть всё обратно.

— А как мне ещё тебя назвать? — Сивирра остановилась напротив него, воспользовавшись столом, словно естественной преградой, и упёрлась ладонями в тёмную поверхность. Взгляд ни разу не коснулся папки с компроматом, выдавая стальную выдержку, рождённую упрямством. — Как мне называть человека, который за мой счёт решил выбраться на столь высокий пост? Ты сломал однажды мою жизнь, а теперь думаешь выйти сухим из воды.

— Шестнадцать лет, Сивирра, — вздохнул Рэйван, — большой срок. Ты думаешь, эта месть не слишком остыла?

— В самый раз, — она проигнорировала то, что он так и не ответил на её откровенное нападение в жестах и в движениях, а стоял с ровной спиной и равнодушно смотрел в глаза, игнорируя кипевшее в душе раздражение. — Этого хватило, чтобы понять, что ты не остановишься. И что я не услышу правду.

Тэлоуинн предпочёл молчание. Он, разумеется, помнил о прошлом так же хорошо, как помнила о нём и сама женщина. Помнил то ли подстроенное, то ли случайное столкновение в каких-то коридорах, излишнюю пылкость выражений и несколько слов, замолвленных перед нужными людьми. Но Сивирре не в чем было его винить, она сама предложила свою помощь, сама сказала, что с него получится блистательный политик, если только он попытается подняться чуть выше.

Рэйван не был богат при их встрече. У него не было ни хорошей команды, ни нормального менеджера, вообще ничего, и кто бы мог предположить его успех? Сивирра, кажется, до сих пор была уверена в том, что дала ему ключ к успеху, швырнула собственные связи, вероятно, в надежде на отчаянную благодарность. Но она не сомневалась в том, что мужчина просто доберётся до какого-то помощника министра, займёт должность, которую ей могла подарить влиятельная семья. Кто бы мог подумать, что у него будут такие идеи?

В чём-то она не ошибалась. Да, если б не Сивирра, некому было бы говорить о Рэйване, некому было бы о нём услышать. Но в этом же она была кардинально неправа. Тэлоуинн стал президентом потому, что как только ему стало кому кричать, он предпочёл говорить на публику. И выдвигать идеи, о которых вот уж много лет никто не смел и заикаться.

Он смотрел на Разруху иначе. И умел пользоваться своим таинственным знанием так, чтобы ни у кого не возникало ни слова возражений. Это было маленьким ключом к успеху, и если бы Сивирра была тогда умнее…

— Ты думаешь, что все твои планы реально было осуществить? — протянул он. — Шестнадцать лет назад, когда я был никем, ты сама ни за что не согласилась бы стать моей супругой — не вышла бы публично в свет. Это всё было, разумеется, тайной, и ты — замужняя женщина. А через год, когда ты была готова… Ну, как бы это выглядело, Сивирра? Президент, который поклялся всего себя посвятить государству, внезапно женится на скандально бросившей мужа дочери богатых родителей, ещё и с шлейфом прошлого? Разумеется, меня бы никто не понял. А потом, мне казалось, мы успели забыть друг о друге.

Он успел, несомненно. Сивирру было просто вычеркнуть из жизни, наверное, именно благодаря тому, что она оказалась такой скандальной. Сейчас, такая статная, с её белыми волосами, выделявшимися особенно на фоне тёмного брючного костюма, она всё больше напоминала ему женщину, о которой Рэйван ни за что не стал бы вспоминать добровольно.

— Скажи мне, — протянула она, — зачем подавать свою кандидатуру на выборы? Огласил бы уже себя королём, да и довольствовался вечной властью. Ты ж планируешь выигрывать выборы до самого конца жизни!

— Ты не понимаешь, — улыбнулся Рэйван. — И ты очень плохо знаешь историю, моя милая. Короли — это невыгодно. Король не может уйти, когда пожелает, у него нет пятилетней границы. А ещё ему надо доказать своему народу, что он достоин титула не только потому, что является обладателем голубой крови. А с президентством всё иначе, не так ли? Они уже меня выбирают, и если я их не разочарую, встанут на мою сторону. Поверь, завоевать доверие труднее, чем его удержать…

— Не всегда.

— Если быть осторожным… — он всё так же не отвечал на яркий вызов во взгляде Сивирры. — У меня есть опыт, и мне многое простили бы, правда?

— Это может утопить тебя, — гордо ответила Сивирра. — Тебе стоит отступиться, и мы просто забудем об этом. Тебе не кажется, это будет проще для нас обоих?

Рэйван взял в руки папку, которую сам же вручил Паоло, открыл её и с улыбкой вчитывался в мелкий шрифт поддельных документов. Разумеется, очень качественная подделка, он старался, он сделал всё так, как следовало, с маленькими недочётами, за которые обязательно ухватится комиссия, работающая на него. А вот у Сивирры нет такого спектра полномочий.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — всё ещё притворно изучая бумаги, спросил он. — Ты играешь не против такого же кандидата в президенты, как тебе кажется. Ты играешь против действующего правителя. И правда полагаешь, что вот это может мне навредить? Сомневаюсь. Сивирра, ты уже проиграла.

Он швырнул папку на стол, и та, скользнув по гладкой поверхности, упала на пол. Два незакреплённых листа бумаги выпали на паркет, и Сивирра сжала губы. Заметила ли она, насколько была рассчитана сила броска? Рэйван однажды потратил аж два дня, чтобы научиться швыряться этой папкой так, чтобы из неё всё вылетало. И другими тоже, главное — правильно рассчитать вес и учесть все физические аспекты. Обычно противник вынужден был подбирать всё то, что принёс, а если даже и уходил, оставляя бумажки на полу, то каким же проигравшим он себя чувствовал!

— Сволочь, — прошипела зло Шерман. — Ты думаешь, это всё, что у меня на тебя есть?

— Я думаю, тебе то, что ещё есть, будет стоить дороже, чем мне. Логично, я всегда был свободен. Какими ты откровениями станешь делиться со страной? — он обошёл стол, оттолкнул ногой папку, и Сивирра всё ещё колебалась, склоняться ли ей к своим документам или оставить их тут. Конечно же, она принесла копии, конечно, она предпочтёт гордо удалиться, но это всё такой фарс! Будь она капельку умнее, она бы почувствовала подвох, но всё равно…

— Хватит для твоего позора.

Рэйван вспомнил о том времени, когда ему приходилось едва ли не силой менять собственное выражение лица, играть определённые роли, и сдержал короткий смешок с такой лёгкостью и привычкой… Сколько лет назад он был неопытным мальчишкой на фоне себя-нынешнего? Теперь, чтобы быть не таким, как хочется, мужчина даже не напрягался, никаких усилий. Улыбка получалась так же легко, как и презрительная гримаса, и пристальные взгляды удавались с той же простотой, что и смущённые попытки отвернуться и отвести взгляд. Тэлоуинн с трудом мог вспомнить о том, каким он был на самом деле, если вообще — был. Иногда приходилось выбираться из президентского кресла, туда, куда ему нельзя было вообще отправляться, лишь бы вспомнить о мире, в котором он был самим собой постоянно. Где не приходилось притворяться ни разу. Где можно было убивать, если ненавидишь. Но Разруха — страшное место… Правда?

— Чего хватит? — он поднял её голову за подбородок, заглядывая в тёмно-синие глаза, и осклабился. — Твоих выдумок, Сивирра? Ты правда полагаешь, что скандал шестнадцатилетней давности вообще может кому-то помешать, особенно президенту, доказавшему свою верность народу?

— Когда-то ты говорил со мной совершенно иначе, — прошептала она, довольно улыбаясь. Сивирра была сложнее их всех, его других соперников, но, впрочем, проще, чем та, о которой Рэйван предпочитал никогда не вспоминать. Та, которой не существовало.

— Ах, госпожа Шерман… — вздохнул он. — Когда-то — шестнадцать лет назад, — мы с тобой тоже были другими, правда?

Она содрогнулась, когда он сжал её плечи, потянув на себя, как заставил обернуться…

И Сивирра застыла перед большим зеркалом, в котором она могла изучить каждую деталь своего отражения.

— Тебе часто делают комплименты, Сивирра, — протянул он, — и говорят, что ты хорошо выглядишь на свои пятьдесят один, но как ты боишься этой цифры, правда? Мне кажется, об этом не надо забывать, — Рэйван наклонился к ней поближе, и слова шёпотом обжигали кожу. — Ты полагаешь, ты действительно всё ещё та? Тридцатипятилетняя? Думаешь, мы с тобой всё ещё в равных условиях, Сивирра?

Он чувствовал, как мелко подрагивали её плечи, как раздражение сменилось растерянностью и даже страхом перед лицом того, с кем она столько времени так старательно воевала.

— Видишь ли, — продолжил он, — современные средства действительно оказывают неплохую услугу. И ты и вправду всё ещё хороша, да. Но если смыть всю эту косметику, что останется?

— Кто бы говорил, — зло скривилась Сивирра.

— О! — Рэйван тяжело вздохнул. — Мы разные с тобой, Сивирра. Я чувствую запах этой гадости от твоего пиджака — ты так и не бросила свои любимые сигареты. Представляешь, сколько болезней ты уже успела заработать? А это лицо? Сколько ты всего на себе нарисовала? Ты вообще помнишь, какая ты была настоящая? Не сбегай от себя самой… госпожа Шерман, ты всё ещё думаешь, что всё осталось точно так же?

Она вывернулась из его рук и с силой ударила по лицу, а после поднесла ладонь к своим глазам, словно тоже пыталась поймать следы грима.

— Ты старше меня на два года, дрянь, — почти неслышно прохрипела она. — Ты, как ты смеешь напоминать женщине о возрасте?!

— Это не то, чего стоит бояться, — Рэйван отступил от неё, игнорируя алый след на щеке. — Не то, о чём стоит задумываться, Сивирра. Мужчина или женщина… И у меня, и у тебя есть идентификационные карты, правда? И дата рождения там записана, правдивая, я надеюсь. Ты ведь не пала так низко, что представляешься сестрой собственной дочери? Или всё ещё впереди? — он быстро, словно играя какую-то мелодию, провёл кончиками пальцев по краям бокалов, выстроенных в центре стола в ряд. — Сколько раз в неделю ты пьёшь? Сколько сигарет — или это сигары? — выкуриваешь в день? А как часто, дорогая, ты посещаешь своего косметолога и чистишь организм? Ты не боишься, что однажды себя добьёшь?

Она промолчала.

— А тебе не страшно, что я тоже могу рассказать обо всём этом? Что молчу только из уважения, оставшегося ещё? Что ты собираешься отыскать, что я посещаю Разруху? Так все это знают. Что я плохо старею? Думаешь, я принимаю средства оттуда? Не будь глупой, дорогая. Достаточно просто не травить себя и не запускать болезни. Или ты полагаешь, я не знаю, кто именно купил мальчишку, стрелявшего в меня полгода назад? Сивирра!

Он рассмеялся, и женщина застыла. Она отступила на шаг назад, едва не зацепившись за свои же бумаги, и только тогда Рэйван подумал, что это, возможно, не очень качественная копия, а именно оригиналы. Иначе она не заставила бы себя их поднять, не собрала бы в папку у него на глазах, стараясь не сталкиваться взглядами, не кипела бы сейчас такой отчаянной ненавистью.

Ему бы хотелось, чтобы Сивирра выглядела на свой возраст, честное слово. Не имело значения, как она этого добилась, но снежная королева всё ещё оставалась по-прежнему красивой, и с каким же удовольствием Рэйван потерял бы любое влечение к ней! Вытравить госпожу Шерман из воспоминаний или из души было просто, равно как и подавить внешние проявления любых инстинктов, но будь она чуть предусмотрительнее, сколько интересных провокаций могла бы придумать!

— Ты просто меня использовал, — промолвила она. — Но это не сойдёт тебе просто так с рук!

— Использовал, — согласился Рэйван. — И посмотрим, — он вновь сократил расстояние между ними до минимума, зло обнял Сивирру за талию. Если б она попыталась вырваться, оттолкнула его, это было бы так логично, а она что? Даже ладонь на плечо опустила, то ли притягивая к себе, то ли отталкивая подальше, делая вид, что ей всё равно. — Посмотрим, как ты сумеешь мне отомстить. Что ты планируешь делать? Сдать прессе две бумажки, придуманные мною же?

Она застыла.

— А ты думала, что кто-то из твоих ищеек мог додуматься до нового? Докопаться до того, чего я никогда не делал? Знаешь, как легко устранять политических конкурентов, когда лет двадцать не совершал ничего предосудительного? У меня нет даже ни одной вредной привычки. И тебе не за что зацепиться.

Во взгляде Сивирры полыхала отчаянная ненависть, и она всё сильнее и сильнее впивалась в его плечо, пытаясь оставить на дорогой ткани затяжки, но он словно ничего не чувствовал. Она утомила его, давно уже утомила, и больше, чем казалось раньше. Мужчина с огромным удовольствием избавился бы от неё прямо сейчас — и никогда больше не вспоминал бы о том, что такая женщина вообще существовала в его жизни.

Но это было бы проигранной партией. Морально проигранной. И, несомненно, так он создал бы на себя компромат — совершил бы большую глупость. А он играл всегда чисто и открыто, правда?

…Целовать её было неприятно. И тихо смеяться в спину тоже как-то гадко, хотя и не подло. Она, несомненно, этого заслужила, с такой ненавистью и злобой хлопая его дверью, что Рэйван даже среди Разрухи, подумалось, не нашёл бы столь темпераментную женщину. Она уже придумала, вероятно, как расставит сети на молодого киллера — в два раза моложе её незабытого бывшего, между прочим, — как окрутит его и сама отомстит всему роду мужскому, когда просто так выжмет всё, что пожелает, а потом вышвырнет, столкнёт с порога прямо в руки полиции или чего-то вроде этого.

Рэйван сам не ожидал, что кровь так вдруг забурлит в жилах. Он не думал, что Сивирра в принципе способна вызвать у него какие-то эмоции, но, тем не менее, уже буквально кипел изнутри.

В чём-то Сивирра была права, впрочем. Но она так хотела доказать, что они одинаковые…

Люди отсюда живут там дольше, ты знаешь? Если достаточно рано попадают, чтобы успеть очистить кровь от всех токсинов, их даже старость не станет мучить так сильно, как тех, глупых, что решили, будто они всесильные боги.

Никогда не стоит думать, что можешь всё, потому что рано или поздно найдётся в спектре человеческих недостатков и твой собственный, ячейка повернётся и громко щёлкнет, пулей в голову, да?

Он передёрнул плечами, запретив себе вспоминать. Это всё было правдой, но такой старой, что он позволил её забыть и разуму тоже. Сивирра просто многое разбудила и многое попыталась испортить.

Он впервые — сколько б зеркал не было в его доме, — действительно посмотрел на собственное отражение. Наверное, ему следовало бы бояться этих всех отражающих лица стёкол, как это делала Сивирра, признаваться в собственной старости ведь неохота, верно? Или, возможно, надо было самовлюблённо хохотать, радуясь тому, что он так и не переменился за последние пять, десять, пятнадцать лет. Две цифры, пять и три, так прочно скомпоновались в его возрасте, что давно уже все забыли, что пора б поменять их местами.

Он никогда не задумывался над этим вопросом. Выглядеть молодо — это тоже дорогого стоит, даже если не ложиться под нож. Рэйван не курил, не пил, но разве ради внешнего вида? Ему было противно — вредные привычки остались за бортом, стоило ему много лет назад ступить в новую жизнь.

Но он уже не мог сдержать кипевшую в жилах страсть. Он заставил себя ненависти перетечь в другое чувство, не такое негативное, не такое ядовитое, вынудил себя подумать о том, как быть просто мужчиной, а не президентом, но, может, зря? Этот поцелуй — это специально? Для того, чтобы напомнить Сивирре о её слабостях?

Для того, чтобы остаться в доме наедине с сумасшедшей, испуганной девочкой не желающим убить всё, что движется?

Хотя, не факт, что она восприняла бы лучше.

Он смотрел на портьеры, закрывавшие окна, какие-то несколько секунд. Потом, ступая осторожно, тихо, словно кот, будто бы подкрался к бокалам и, сжав один из них в руке, швырнул вдруг в стену. Раздался громкий звон, и Рэйван послушно ждал несколько секунд, пока наступит облегчение, но ничего не случилось.

Он повторил опыт — второй бокал разлетелся в дребезги, а жизнь всё так же бурлила в жилах, напоминая о том, что он так хорошо усыпил в далёком прошлом.

Он ведь не хороший, верно, и всегда это признавал, но сегодня, впервые за долгое время, действительно себя почти ненавидел. Откуда взялось это разрушительное чувство, о котором Рэйван забывал куда дольше, чем шестнадцать лет?

Третий бокал, четвёртый, и он швырял их в стену уже почти привычным движением, словно тренировал ещё одну сцену, как это было с папкой. Стекло не такое уж и дорогое, чтобы он не мог себе этого позволить, правда? В этом мире у него никогда ни в нём не было нужды, даже если он и пытался приучить себя к роскошествам. Он не умел жить богато, и дёшево — тоже не умел.

Пятый бокал спасли чужие шаги. Босые ноги ступали по паркету, вода — он слышал и это, — капала на пол с её волос. Он почти забыл о Каролин — она, испуганная, стояла на пороге гостиной, в одном полотенце, и мокрые тёмные пряди рассыпались по плечам холодным одеялом, словно она пыталась скрыться от него. Наверное.

Она казалась не столько испуганной, сколько заинтересованной. Подошла, будто бы удивлённый ребёнок, не понимающий, что творят взрослые в маленьком доме, зачем всё крушат. И Рэйван с ошеломлением увидел у себя под ногами россыпь осколков.

— Не иди сюда, — голос, к его удивлению, тоже подрагивал, то ли от переполнявшей его силы, то ли от странного возбуждения. — Ты поранишься.

Она не опустила взгляд, и Рэйван вспомнил о том, что она всё ещё боялась находиться с кем-либо, кто не идентифицировал себя ежесекундно. Он мог быть чудовищем на самом деле — и для кого угодно, — но Каролин, всё ещё не дождавшись от него никакой обиды, вынуждала себя успокоиться и не бояться.

Это могло всё исправить.

Но его дом — не больница, и он уже давно не чувствовал себя врачом, не в тот момент, когда переступал через стекло, стараясь и самому не изранить ноги, не тогда, когда подошёл ближе, почти увидев в ней полную противоположность проклятой, забытой, раздражающей Сивирры и той, о ком он не хотел думать. Психологи и психиатры далёкого прошлого — он читал книги, — считали, что его, напротив, должно было тяготеть к таким, а он не мог.

Отвращение оказалось сильнее.

Каролин в чём-то была такой простой, понятной.

Она отступила ещё на шаг коридору, поднималась по ступенькам, не отводя от него взгляда, то ли пытаясь сбежать, то ли… Может быть, она просто так сильно не хотела в свой подвал за стеклом, за зеркало, где начинался новый поворот?

Он поймал её у самой ближней двери — в собственную спальню, — на втором этаже. Каролин, естественно, не знала, куда шла — всюду ярко светили лампы, и её почти ослепило, она так смешно щурилась, подрагивая, наверное, всё же от холода, но смотрела ему в глаза, бесстрашная и испуганная одновременно.

Наверное, не стоит.

Она была такая сломленная и такая невинная, и Рэйван сам не понимал, когда успел сгрести в охапку, сминая хрупкое девичье тело — можно подумать, она и так мало пережила до этого. Если б ему ещё не было до такой степени всё равно, если б только он ещё мог думать, правда?

Она не позволила ни единому звуку сорваться с губ, или, может быть, не могла. Говорили, она и тогда не кричала, правда? Или просто сорвала голос и хрипела, а они не слышали?

Каролин сама замялась, под чужим натиском отступая в глубину комнаты. Он почти занёс руку, чтобы щелчком пальцев погасить свет, но она успела перехватить его за запястье, боялась удара?

Темноты.

Рэйван понял бы это, если б, конечно, вообще всё ещё мог мыслить. Она и вправду будто бы смыла с себя весь пепел, невидимый, хлопьями падающий с её плеч, с её волос, капельками слёз с её щек. И губы её были чуть солёными — от всё тех же невидимых капель и пепелинок из далёкого прошлого.

Почему всем так хотелось её переломать?

Каролин выгнулась дугой, впиваясь ногтями в плечи — это самозащита? Или что? И глаза её передёрнуло мутной плёнкой, если он, конечно, ещё что-то мог заметить в слабом сопротивлении, в неполноценной попытке оттолкнуть, и помнил, разумеется, её, сражающуюся, словно тигрицу?

Рэйван почти чувствовал холодную кость, протыкающую ему сердце. Мысли в разные стороны — он уже не мог поймать ни одну, прижимая её к проклятому ледяному покрывалу, и девушка зажмурилась, будто бы пыталась вырваться из одного страха, но моментально попадала в другой, моргала слишком часто, и картинка у неё перед глазами тоже менялась секунда за секундой.

Она опять была слабой, она опять ломалась в его руках, крошилась, будто бы те самые косточки покойных девушек, служивших ей пуховой периной для чужого издевательства.

— Каролин, — он не знал, что вытолкнуло короткое слово из глубин далёкого сознания. — Кара, — он повторял её имя, словно одуревший, и она вновь открыла глаза, запустила тонкие пальцы в волосы, словно искала седые пряди, такие же, как у неё — всего одна, такая белая, он впервые заметил.

Свет погас как-то сам по себе. Он в сумасшествии повторял одно и то же слово, уже забыв о том, какой смысл за ним стоял. Каролин не шептала ничего в ответ, она вообще превратилась в куклу, сломанную шарнирную куклу, без мыслей, без чувств, без чего-либо, способного отличить человека от груды металла, обшитого кожей. Её сопротивление сломалось в одну секунду, пало, будто бы тяжёлая стена, и мрак, обрушившийся на них, казалось, поглотил и остатки тихого, неслышного для человеческого уха крика.

Она не могла вырваться.

Он не мог отпустить.