Глава седьмая

Сивирра вернулась поздно. Казалось, впервые за последние недели она вновь стала замечать людей вокруг, определила и мужа, опять увлечённого каким-то разговором со своим очередным помощником, и дочь, забившуюся в противоположный угол дивана и пытающуюся сосредоточиться на каком-то рассказе ведущей с громадного экрана. Реалистичность мешала, наверное, и Хельга отвлекалась то на книгу, то на какие-то нитки, беспокойно косилась на дверь — и едва ли не подскочила, когда мать переступила порог.

Женщина не помнила, успела ли она привести себя в порядок. Рэйван, наверное, размазал её помаду, испортил причёску, и она чувствовала, как впервые за долгое время действительно кипела от переизбытка чувств. Она и забыла, что с ним всё было совсем не так, как с кем-либо из её знакомых.

Но действовать менее уверенно, чем обычно, было не в правилах Сивирры — зачем? Она привыкла к тому, что в своём доме была единственным хозяином, даже если столько всего на самом деле принадлежало её мужу. Потому женщина только равнодушно расправила плечи, делая ещё один уверенный шаг к дивану.

Реакция, и вправду, была поразительно ожидаемой. Её супруг, доселе так вдохновлённо рассказывающий о своих планах какому-то парню, содрогнулся в ответ на громкий, пусть и всего лишь один, шаг в его направлении, дочь — ещё сильнее вжалась в угол дивана и сделала вид, будто бы ничего не слышит, глядя на экран. Она так старательно притворялась равнодушной всю свою жизнь, что Сивирра уже почти привыкла к этому поведению. Ей хотелось бы, чтобы Хельга брала пример с собственной матери, соответствовала ей во всём и никогда не преступала начертанные родительницей границы, а она…

Нет, девушка никогда не срывалась в неведомые пропасти, но даже это было бы легче простить, будь у неё хоть какие-то взлёты. За ними, несомненно, часто падают падения, но всё это превращается в логичный жизнеутверждающий процесс, к которому привыкла сама Сивирра. Она боялась проиграть Рэйвану, да, но этот страх появился в жизни только в тот момент, когда и терять-то было уже слишком много. Или, возможно, это сражение было важнее всех предыдущих.

А Хельга — она ведь не рисковала! Смотрела своими болотными, как и у отца, глазами, притворялась, скрываясь за каштановой завесой волос. С каким довольством Сивирра отрезала бы её длинные пряди, оставила бы короткий ёжик, лишь для того, чтобы дочери некуда было прятать глаза. Да, в ней было где-то то зерно, которое мать столько лет пыталась посадить, но отцовская почва отвергала его с такой силой, что Сивирра начала уже сомневаться в собственной победе, в том, что она и вправду та самая, всесильная.

Рэйван сейчас бы посмеялся.

— У нас гости, — заставила себя заговорить женщина, — и ты, Хельга, не предложила, вероятно, молодому человеку ни выпить, ни поесть? Разумеется, эта безалаберность у тебя в крови от отца, верно, Леонард? Или, может быть, ты сам решил позаботиться… Простите, как вас зовут?

В её голосе звучало столько мягкой вежливости, что мальчишка уже был очарован. Сивирра легко могла оценить его мягкотелость: парню, наверное, было лет двадцать шесть, но раз он проводит свои вечера в компании Леонарда Шермана, то, несомненно, не отличается ничем особенным. Черты лица не слишком тонкие, мягкие, чуть смазанные, ничего общего с тем же Рэйваном, но и не так, как у её мужа. Волевого подбородка, конечно, ей не дождаться, но и пухлых щёк не было.

Если присмотреться, смыть маску наивности с лица, то парня можно было величать даже привлекательным. Правда, для Сивирры это не имело значения, всё, чего она хотела — мести, и не важно, к чему эта месть должна была привести. Ей хотелось обидеть и мальчишку, и мужа, и дочь, а особенно Рэйвана.

— Симон, — мягкий, слабый голос, под стать мягкому и слабому человеку, да? Она уже представляла себе, как легко будет им манипулировать, если вдруг понадобится, как мнутся в руках такие вот медовые человечки из не того теста, к которому так хотела бы добраться Сивирра. Есть люди-камни, и их чем хочешь — не разобьёшь, а есть такие, как резина, не рвутся, хоть и сгибаются. Интересно, к кому отнести Рэйвана?

А есть люди-песочное тесто, которое легко отщипывать и рассыпать по земле, пока не превратится в совершенную крошку, и довольствоваться тем, что от них осталось, втаптывая в гравий, выплясывая на осколках чужой индивидуальности — того, впрочем, что они сами принимают за индивидуальность, она ведь не настолько наивна, чтобы посчитать это проявлениями великой человеческой души, да? Пустые, под копирку, одинаковые люди, этот Симон, Леонард, её супруг, рядом с ним, такой же мягкий, и несчастная Хельга, из которой, если постараться, можно будет однажды выковать что-то толковое, но сколько сил в это придётся вложить её уставшей от собственной жизни матери? О!

Она зажмурилась, предпочитая улыбаться невидимым теням, а не живым людям, и положила ладони на спинку дивана, поближе к гостю. Тот вывернулся на своём месте и смотрел прямо на Сивирру, может быть, уже медленно проваливаясь в бесконечное состояние влюблённости. Интересно, у него кто-то есть? Сивирре хотелось, чтобы был. Отомстить незнакомке за далёкими стенами, что даже не подозревает, как у неё выдирают из-под носа любимую вещицу. Или, может быть, он притащит когда-то цветочки её собственной дочери? Или уже притащил? Ну, зима, снег — всё это не способствует романтике, хотя, может, у Хельги всё наоборот. Леонард вот любил лето, а их дочка — кто знает? Вдруг повезло, и хоть это её не отравило?

— Симон, — ласково прошептала Сивирра, пробуя имя на вкус, перекатывая его на языке, как дорогую шоколадную конфету, не слишком вкусную, но всё же достаточно для того, чтобы захотеть отобрать всю коробку у её обладателя. Это, возможно, была даже не проба, а желание завладеть чем-то, и она не собиралась этому желанию сопротивляться. — Скажи, Леонард, так ты накормил нашего гостя? Ты предложил ему чего-нибудь?

— Нет, дорогая, — неуверенно ответил её муж. — Но Симон зашёл ненадолго, и я подумал…

— Ты подумал! — фыркнула она. — И сколько ты уже бередишь его юное сознание своей странной философией? Не слушайте его, Симон. Я уверена, вы всё же голодны и не отказались бы чего-нибудь выпить…

Хельга поднялась. Намеревается убежать поскорее, чтобы только не попасть матери под горячую руку, вот, уже нацелилась на второй этаж, чтобы запереться в своей комнате и не выходить оттуда. Как же Сивирру это раздражало!

Ещё и прихрамывает. Упала где-нибудь?

— Сходи за вином, — повела плечами женщина. Не сломала ведь, иначе бы не смогла подняться. — А вы, молодой человек, просто должны составить нам компанию за ужином… — она пропустила мимо ушей Хельгино "но", беззащитное "мама" и раздражённое мужа "лучше я", и жестом поманила юношу за собой. Оставить парня в этом подобии гостиной, даже не добравшись до кухни, и вправду было бы вершиной хамства, и она вспомнила о проклятом Рэйване, с такой неожиданной ненавистью, что даже порадовалась — ей никто сегодня о нём не будет напоминать. Дочь и вовсе уберётся с глаз, а что муж, что этот Симон и близко не схожи с Президентом Города, гори он синим пламенем, его титул, который сам мужчина так нагло называет просто должностью. Избранный!

Хельга сердито, но уже без возражений прошла мимо матери, потянулась к куртке, висевшей на крючке, и Сивирра позволила себе даже немного нетерпеливое "и побыстрей", слыша, как неожиданно тяжело шагает её собственная дочь. Но сегодня Рэйван выжег остатки жалости, что могли поселиться в женской душе, и она не окликнула девушку и даже не спросила, что произошло. Не сахарная, не растает и не сломается по дороге. Да, можно было бы сделать онлайн-заказ, и доставили бы коптером через десять минут, но Сивирре жутко хотелось выставить за порог не только Хельгу, но и Леонарда.

Она вновь подарила ему стандартно раздражённый взгляд, но воздержалась от комментариев. Обычно возмущённое "как ты сумел так себя запустить" срывалось с языка Сивирры едва ли не ежедневно, но сегодня, играя роль перед ненужным гостем, она позабыла об этом неприглядном факте из биографии мужа. Да, Леонард давно перестал быть привлекательным, окончательно потерял любую чёткость и в словах, и в действиях… Когда-то, когда они только познакомились, а Сивирра была двадцатилетней романтичной глупышкой, Лео Шерман умудрился очаровать её и утянуть под венец за коротких четыре месяца. Он называл её своей музой, нарисовал два или три портрета, а женился "по несчастью", и всего этого она до сих пор не сумела ему простить. Особенно то проклятое белое платье со слишком тесной шнуровкой, маленькое для неё, но понравившееся ему, и всё, что утянуло за собой маленькое отклонение от идеально-снежной картинки.

Они поженились в такой же снежный день, как и был сегодня; и в такое же время Сивирра встретила Рэйвана в поисках утешения от пятнадцати долгих, не слишком хороших лет брака, и даже нашла: на короткий отрезок времени согрелась, устроилась у костра чужой уверенности и силы, пока в чём-то не отказала, где-то не сделала больно, когда-то не ранила сама. Но это уже не имело значения: с той поры утекло столько воды, что они натворили достаточно для общей мести.

— Вы давно сотрудничаете с моим супругом, Симон? — полюбопытствовала она, рывком отодвигая стул. — Присаживайтесь, — указала на тот, что стоял напротив, — совсем скоро дочь принесёт вино, она умеет выбирать неплохие. Хотя, возможно, у нас тоже найдётся что-нибудь стоящее, чтобы скоротать время до встречи. Лео, посмотри!

Леонард послушно открыл маленький шкафчик и с удивлением уставился на два ряда бутылок.

— Зачем ты отправила Хельгу? — удивлённо переспросил он. — Ведь это бессмысленно, наших запасов хватит надолго, а не только на один вечер!

— Значит, мы пополним их, — равнодушно отозвалась женщина. — Ты долго будешь ныть? Открой бутылку.

Леонард вытащил первую попавшуюся и, поставив её на стол, между Симоном и Сивиррой, поплёлся к другому шкафчику, за штопором. Она только громко фыркнула.

— Ты так и не приучишься ни к чему новому? — женщина поднялась сама, подхватила стоявший на специальной подставке прибор, приложила его к горлышку бутылки и, нажав на кнопку, с удовольствием дождалась почти мгновенного щелчка. Леонард любил тащить в дом старые вещи, почти что такие, как из Разрухи.

Городу пришлось пройти долгий путь застоя, когда они несколько сотен лет только собирали по крупицам знания прошлого, а о новом не могли и задумываться. Потом — сколько лет они боролись за каждый клочок земли, воссоздавая уникальное силовое поле, сколько энергии и знаний учёные вложили в то, чтобы понять, как именно оградивший их от напасти таинственный изобретатель прошлого сумел создать такого рода барьер. И, разумеется, серьёзное развитие припадало только на последнюю сотню лет. Но ведь Леонард не был дедушкой, родившимся полтора века назад — да и во всём Городе не сыскать такого старого человека! А всё равно предпочитал пользоваться старыми изобретениями, игнорируя ту счастливую, нормальную жизнь, которую им даровал прогресс.

Иногда Сивирре казалось, что и её дочь, и её муж отрицают всё просто потому, что без старости в жизни не сумеют найти предназначение. Конечно же, надо думать, продвигаться, совершать открытия и находить работу в этом, новом мире. Город не будет терпеть тунеядцев: хватает и таких дел, что никому не хочется делать, а надо бы. И вот туда она и приладила бы Лео.

— Скажите, Симон, — она сама достала два бокала и посмотрела на бутылку вина, оставшись привычно недовольной выбором супруга, — вы собираетесь стать художником?

— На самом деле, — несмело ответил ей молодой человек, — я всю жизнь полагал, что буду работать в нашем исследовательском бюро, но в последнее время начал чувствовать, что этого недостаточно для моего развития. Всё то, что я могу придумать, уже десять лет назад было поставлено на конвейер… Потому в последнее время я действительно увлёкся живописью.

Как многословно!

— О, ну, мне ещё приятнее принимать учёного в своём доме, — Сивирра не солгала. Если б он и вправду был учёным, радость её тоже была бы неподдельной, ведь как мало в последнее время удавалось отыскать действительно достойных людей! На науке стояло их общество, и простоит ещё долго, если та будет развиваться такими же темпами. — Вы работаете над каким-то проектом?

— Очищение, — промолвил он. — Пытаемся подготовить Разруху к присоединению. Я слышал, вы выступаете против подобной инициативы нашего президента…

Эта фраза заставила Леонарда застыть. Весь интерес к его художествам, звеневший в голосе юноши, и рядом не стоял с тем, какой он проявил в ответ на элементарный вопрос Сивирры.

— Симон, — промолвил он, — нам всё же стоит закончить наш разговор, прежде чем вы окончательно утонете в беседе с моей драгоценной супругой.

— О, полно тебе! — фыркнула Сивирра. — Ты ограничиваешь меня уже и в таких элементарных радостях? Да ведь скоро мне будет не просто скучно, а даже невыносимо жить, если всё продолжится в том же духе! Впервые ты привёл в дом действительно умного человека, занимающего достойное положение в обществе, а не бездарь, восторгающуюся твоими картинками, и всё — ты уже планируешь у меня его увести?!

Кажется, Симон был польщён подобным отношением к себе, радовался, что хозяева так спорили, сражались даже за его внимание. Сивирра же подошла к нему чуть поближе, даже вложила в руку бокал вина и так заглянула в глаза, с таким уважением, что несчастный забыл даже собственное имя. Давно уже никто не относился к нему такой внимательностью, и теперь трудно было свыкнуться с мыслью, что придётся покинуть женщину и остаться в компании неудачливого художника.

— Но ведь это мой гость, — почти ревниво отметил Леонард.

— Лео! — женщина сделала шаг навстречу мужу. — Ты совершенно эгоистичен, тебе так не кажется? Я полагаю, спор неуместен: я пообщаюсь с молодым человеком, а ты можешь уделить время своим картинам. Ведь ты жаловался в прошлый раз, когда я собиралась с тобой поговорить, что за той рутиной, в которую я тебя толкаю, совершенно не можешь сыскать времени на свои произведения?

Мужчина покраснел. Замечание было колким и злым, хотя тон оставался любезным и мягким, словно супруга просто уговаривала его оставить ей интересного собеседника. Леонард и впрямь раз и не два жаловался на то, что работа, на которую его устроила Сивирра, отбирает время, которое можно было посвятить картинам, но всё же…

— Иди, — строго подытожила она, — и рисуй. А утром мы с тобой, возможно, поговорим.

— Обычно ты выступаешь слишком радикально против моего творчества, с чего вдруг такая поддержка? — не удержался от язвительного вопроса Леонард.

— Как мы заговорили! — Сивирра перешла на шёпот, сократив расстояние до минимума. — Или я должна одна в этом доме зарабатывать? Твоя дочь с шестнадцати лет приносила деньги в семью: сначала стипендии, потом её нынешняя работа. Да, это не слишком громадные суммы, но они есть, и даже если девочка молчит, ей нелегко даётся то, что нынче трудно подобрать что-то достойное её уровня, и её не устраивает ситуация отсутствия официальной регистрации труда. А ты? Ты полагаешь, что если я устроила тебя на работу, то это делаю только ради себя? Что будет, если я вдруг пожелаю с тобой развестись?

Симон, кажется, не слышал ни слова. Он вглядывался в стекло, пытался вдохнуть аромат вина, и можно было подумать, что алый оттенок для него был единственным важным во всём доме. Разумеется, юноша просто пытался казаться культурным и не обращать внимания на разговоры на повышенных тонах, которые всегда его смущали. Или Сивирра всё же была достаточно тиха, чтобы не привлекать его внимание?

— Ты очень жестока, — устало промолвил Леонард. — Я женился на другой женщине. И ты с каждым годом всё дальше от меня.

Больше шестнадцати лет назад, когда она впервые познакомилась с Рэйваном, он с улыбкой заявил: ускользает — лови. Леонард никогда не ловил, он не умел, правда?

— Твои картины ждут тебя, — она не могла уже никуда подеваться от жажды мести.

Леонард даже не попрощался со своим гостем, он только опустил голову и тяжело вздохнул, прежде чем поплёлся к выходу. Сейчас пойдёт в свою оранжерею и будет рыдать, уткнувшись носом в широкие листки какого-то растения, напоминающего то ли лопух, то ли что-то в этом роде. Сивирре давно хотелось выбросить всё то, что он накопил в просторном помещении, которое можно было использовать совершенно по-другому, но она никак не решалась, а теперь, может, пойдёт на этот шаг.

Она же села напротив Симона и отсалютовала ему бокалом, а после сделала слишком большой глоток вина, чувствуя, как оно чуть обожгло горло. Удивительно, обычно женщина почти не реагировала на алкоголь, да и пила она если не слишком часто и много, то, по крайней мере, не раз в год. Сейчас же вкус дорогого напитка остался в стороне.

Наверное, если б Хельга собиралась вернуться, то уже сделала бы это. Не хочет приходить домой — её проблемы, Сивирра даже не станет ругать её за то, что дочь не выполнила вполне чёткое указание своей матери. Ей было абсолютно всё равно, что именно задержало девушку на пути домой, вряд ли что-то серьёзное. К сожалению, Хельга не отличалась особой послушностью, когда ей удавалось вырваться из-под материнского влияния, но не это ли следовало рассматривать как признак прогресса? По крайней мере, девочка не вырастет такой, как её отец, бесчувственно-слепой, глупой и не способной на любое движение вперёд, хотя бы самое элементарное.

— Значит, вы один из тех, кто трудится над этим великолепным новым проектом? — полюбопытствовала Сивирра. — Выстраиваете идеальную форму силового поля?

— На самом деле, президент был совершенно прав. Круглая форма менее уязвима, чем те кривые, которые мы имеем сейчас, и с точки зрения теории поля — это математика, вы разбираетесь в этом? — нам давно следовало перейти к такого вида границе. Но уменьшать территорию Города до минимального радиуса было бы пагубно, учитывая, насколько далеко мы ушли от формы круга…

— Да, я не спорю, — Сивирра подалась вперёд, — но я не могу себе представить, как Рэйван разберётся с тем количеством жителей Разрухи, что проживают на территориях, планируемых к присоединению.

Она отлично сыграла свою роль, накрыла подрагивающую руку Симона своей, и тот, кажется, покраснел. У него на устах так и вертелось короткое "у меня есть девушка", но так и не сорвалось, впрочем. Кажется, очередной образчик глупости, как и её муж.

— Вам правда нравится то, что рисует Лео? — вдруг спросила она, отводя вопрос от опасной темы. Он полезен — потенциально полезен, — а значит, не стоит отпускать или пугать мальчишку. — К сожалению, я так часто вижу картины своего мужа, что перестала понимать, что у него красиво, а что нет.

Парень не ответил. Значит, он пришёл сюда не ради каких-то картинок. Может быть, кто-то так рьяно помогает Рэйвану, что даже решил подослать этого юнца?

— Мне говорили, — неловко начал он, и Сивирра подумала, что этому человеку по возрасту давно было пора стать и мысленно старше, — что у господина Шермана великолепные картины, и я приходил к нему раз или два, но, к сожалению, не был особенно впечатлён последними творениями. А вот из ранних работ, из тех, что выставляются в Центральной Галерее, у него очень много достойного. Я был поражён его "Рассветом Разрухи"!

— Да, раньше мой муж творил, а сейчас превратился просто в маляра, как ни прискорбно мне признавать это, — согласилась с ним Сивирра. — Но вот портреты мои у него когда-то удавались просто прекрасно. Он вам показывал их?

— Нет, даже не упоминал о них.

Женщина откинулась на спинку стула и наполнила бокалы вином. Себе, Симону — одинаково щедро.

Она сделала большой глоток, без тоста, парень и вовсе осушил свой бокал до дна, и Сивирра не преминула повторить привычный цикл действия. Мальчишка — недо-учёный с доступом к информации, — уже изрядно опьянел, хотя напиток и не был слишком крепким.

— Мой муж считает, что я оскорбила его чем-то, — пожаловалась она. — Но, хотите, я могу показать вам этот портрет? Я там довольно неплоха.

У Симона так загорелись глаза, что даже говорить короткое "да" не пришлось, Сивирра и так всё прекрасно поняла. Она поманила его за собой коротким жестом, тихо ступила вверх по крутым ступенькам, радуясь, что отправила мужа в оранжерею. Там у Леонарда был свой запас кое-чего чуть более крепкого, чем вино, и он с удовольствием разбавит грусть и одиночество вечера спиртным, чтобы залить горе потери очередного ученика.

Разумеется, Лео прекрасно знал, что она задумала. Они прожили вместе тридцать с лишним лет, а значит, он изучил её лучше, чем кто-либо другой, прекрасно знал и о коварстве, появившемся вскоре после рождения дочери — или, может, тому была иная причина? — и о том, как мало в жизни Сивирры осталось пределов разумного. Но он побоится противодействовать ей, не осмелится выступить открыто и принять сражение, он такой мямля, и всегда был им!

Симон последовал за женщиной так безропотно, словно даже допустить не мог чего-то дурного, у него и в голове, подумать только, не было, что именно она могла задумать. Сивирра едва сдержала короткий смешок, что так и рвался с губ: разумеется, её планы шли вразрез с тем, что только мог представить себе испуганный, лишённый самонадеянности мальчик. Даже если и мальчиком он-то давно не был.

— Сколько вам лет? — спросила она, добавляя в тон щепотку уважения.

— Двадцать шесть, — послушно отозвался он, подтверждая догадки Сивирры. — А что?

Взамен она только отворила дверь своей спальни, пропустила гостя вперёд, позволив ему в тот же миг столкнуться взглядом с портретом. Она была изображена совсем ещё юной, двадцатилетней, с распущенными волосами, тогда ещё длинными, ласковой, живой улыбкой, нежным взглядом. Всем любовникам, что были моложе неё, Сивирра обычно показывала именно эту картину, самой первой, и мужчины так восторгались тем, что она почти не изменилась с той поры — за исключением взгляда, впрочем, — что дальше ничего не приходилось и делать.

Рэйвана она тоже сюда приводила. Только если Симон смотрел на картину с невообразимым восторгом в своих светлых глазах, то Тэлоуинн тогда лишь рассмеялся и спросил, куда же она подевала ту милую девчушку, не тронутую тяготами жизни, изображённую на портрете. С ним весёлое "так вот же я" не подействовало, и хотя в ту далёкую, полузабытую ночь он никуда не ушёл, картина его тоже не сумела обмануть. Сивирра для него была настоящей, наверное, именно потому было так больно выслушивать жестокость, так и срывавшуюся с языка мужчины. В конце концов, с ним одним она оставалась честной, потому сейчас и получала удары в спину — если их можно было так трактовать. У Сивирры получалось, а у других, может быть, так и застопорилось бы в старом состоянии?

— Вы так красивы, — пробормотал Симон, ошеломлённо рассматривая её-живую, а не её на портрете. — Я не знаю, сколько лет прошло с того мига, как нарисовали портрет, но словно ничего и не изменилось.

— Много, — вздохнула Сивирра. — И теперь я не чувствую любви своего мужа.

— Как можно не любить такую женщину?!

— Всё возможно, — вздохнула она, присаживаясь на краешек собственной постели. Она давно уже спала одна, Леонард занимал комнату в самом конце коридора. Через стенку была комната Хельги, и она всегда любила это укрытие. За хорошую звукоизоляцию, как однажды призналась сама.

Симон перевёл на Сивирру пьяный, растерянный взгляд, и подошёл чуть поближе — чтобы рухнуть на колени, шепча что-то о громадных ошибках Леонарда.

Её вино всегда действовало безотказно — особенно в том бокале, в который она всё это налила. Разумеется, Лео об этом знал, но в очередной раз сделал вид, что ничего не заметил, смешной человек. Ей никогда не нравилась эта его особенность — бояться.

Симон сегодня не боялся. Он был почти смел, почти уверен в каждом своём жесте и слове, и Сивирра пользовалась этим, отчаянно подогревая слабую веру в себя.