Глава девятая

Кровь.

Она задохнулась от солоноватого запаха, от того, что так врезался в память много дней — или нет? — назад. Она почувствовала, как что-то ложится ей на грудь, как сжимает с силой, как душит, и хватала ртом воздух.

Кровь была повсюду. Кровь превратилась в пепел, и она вновь тонула, проваливалась под тяжестью чужого, уже мёртвого тела.

Она не знала, билось ли её собственное сердце. Уже не могла определить, что происходило. Только дыхание отчаянно, с болью, перехватывало каждую секунду, и она понятия не имела, жива ли ещё. Её душат? Её пытаются убить? Что с нею вновь происходит? Может быть, она уже на том свете?

Кровь заливала её глаза. Её одежду. Она вся барахталась в его крови, она чувствовала, как противоположная сторона кости, её маленького оружия, впивалась в её живот. Как ломались её рёбра, как всё портилось, как всё крутилось перед глазами, как она медленно умирала — или уже была на том свете. Она пыталась кричать, но с губ срывался только хрип, и пепел ещё больше набивался в рот.

Она кричала, и странный, но чистый звук разлился волной по комнате, заглушая всё вокруг, а потом боль ещё сильнее сдавила её.

Комнату заливал свет.

Она закусила губу, пытаясь поймать крик, уже сорвавшийся с губ, не выпустить его на свободу, не дать сорваться в воздух и умереть в полёте. Было, конечно же, поздно, ведь она всё-таки закричала, но ещё оставался шанс, что она не разбудила древнее зло, дремавшее под боком.

Тяжесть оказалась всего лишь мужской рукой.

Кровь — пятном на смятых простынях.

Боль — фантомом из далёкого прошлого.

Только страх оставался тем же.

Она боялась повернуть голову, но и не знать о том, кто рядом, тоже опасалась. Страшно было предположит, что случилось в ночь, что так легко выпала из воспоминаний, оставив по себе только память тела. Она только слышала чужой шёпот, но, возможно, это такая же подделка, как и всё остальное? Как и кровь? Как и пепел, окруживший её?

— Каролин, — после сна голос его был совсем другим, хриплым, но всё равно не тянул на бас. И уж тем более на тенор, простуженный, визгливый, отвратительный тенор. — Ты меня боишься?

Она заставила себя повернуть голову. Это был Рэйван, всё время он. Его рука, покоившаяся у неё на животе, его дыхание, касавшееся её волос, его эмоции, которые она чувствовала сквозь кожу, те струились и причиняли ей то ли боль, то ли… Просто, может, странное ощущение было, заставлявшее подумать, что она не одна? Не одна по-хорошему или по-плохому?

Она села на кровати, даже не озаботившись о том, чтобы притянуть к себе одеяло, прикрыться. Она не способна была мыслить, только чувствовала, как тело била крупная дрожь, отчаянно измывающаяся над самим её сознанием — всё в голове тоже дрожало, и перед глазами отчаянно подпрыгивало, само по себе превращалось в сплошное размытое пятно, на которое девушке не хотелось даже смотреть.

Она испытывала страх и слабость, странную, гадкую, кисловато-сладкую, подкатившую к губам невероятно глупой волной.

— Кровь, — повторила она, не сумев сконцентрировать взгляд на чём-то конкретном. — Везде кровь. Почему так светло?

— Это солнце.

— Настоящее солнце?

Рэйван понял удивление, звучавшее в её голосе. Шторы, словно по мановению руки — хотя, наверное, он просто нажал на какую-то кнопку, — разъехались в стороны, и Каролин скользнула обратно под одеяло, смутившись громадного, почти на всю стену, окна.

Она смотрела сквозь стекло, как маленькие снежинки, чистые и белые, совершенно не напоминающие пепел, ловили лучики солнца, как отражали их и бросали в глаза людям где-то там, далеко, и ей персонально, находившейся здесь, в тепле, в юте, но неизвестно, в безопасности ли.

— Сегодня, — он, вероятно, вспомнил о том, что не должен молчать, — день Народного Собрания, потому я останусь дома. И, возможно, к нам в гости наведается твой брат, хотя я не стал бы за это ручаться. Он достаточно непредсказуемый молодой человек, чтобы я не брался определять, переступит он порог моего жилища или нет. Но тебе не обязательно дрожать, когда я молчу. Они не появятся.

— Не обязательно, — послушно отозвалась девушка. — Разве вы в день Народного Собрания не ходите на работу? Мне казалось, у Президента не может быть выходных дней.

— Не может, — согласился послушно Рэйван, касаясь губами её плеча. Она расслабилась — они никогда не целовали её ни в плечи, ни в шею, только оставили клеймо на губах. — Но в те дни, когда проводятся голосования, а это не так уж и часто, я должен оставаться вне центральной площади и зала заседания, потому что могу своим присутствием повлиять на решение Народного Собрания. Сейчас, когда законы появляются раз в две-три недели, это просто приятный отдых, когда чуть чаще — ещё лучше, но я не представляю, как президент что-то делал, если он месяцами вынужден был сидеть дома, пока люди принимали законы.

— В Разрухе такого не бывает.

— Верно. Но в Разрухе нет правительственного аппарата, — согласился Рэйван. — Ведь ты не хочешь в Разруху?

— Не хочу, — послушно кивнула Каролин, содрогаясь от каждого касания. Он подумал, что всё закончилось, что она стала нормальной, или, может быть, устал от её болезни? Она не знала. Может, он просто знал, что делать, чтобы не спровоцировать очередной приступ? — Я никогда не видела солнце, — она вынудила себя не молчать. — Никогда не видела, как оно светит, как оно… Оно такое яркое. И снег. Он удивительно чистый.

— Это нормально, — тихо отозвался Рэйван. — В Городе всегда так.

— Но вы не отсюда.

— С чего ты взяла? — рассмеялся он. — Не из столицы, да, я жил чуть западнее, но…

— Вы из Разрухи, — уверенно промолвила Каролин, чувствуя, как к ней постепенно возвращается способность мыслить. Он уже минут пять — весь этот разговор, — не позволял ей разувериться в том, что за спиной кто-то другой, не Президент Города, а незнакомец из Разрухи, и девушка постепенно успокаивалась, забывая о своих страхах, наконец-то приобрела возможность нормально отвечать на его слова, жить, дышать, как-то двигаться. Ей было уже не противно, и отвращение схлынуло.

— Что за глупости? Как я могу быть из Разрухи? — переспросил Рэйван. — Меня бы никогда не выбрали здесь Президентом, если б в моей биографии было хоть одно пятнышко, и я уж молчу о чём-то столь значительном, как пересечение границы. Хотя не представляю, как может разрушенец пробраться сюда.

— Люди из Города иначе ведут себя в постели, — так уверенно ответила она, что Рэйван и вовсе не сдержал весёлую усмешку.

— Тебе-то откуда знать, как ведёт себя в постели кто-либо? — удивлённо переспросил он. — Если мы забудем, конечно, о тех двух сумасшедших. Неужели я их напоминаю?

— Нет.

Она думала, что воспылает к нему ненавистью после этой ночи, но не получилось. Рэйван и сам, наверное, это предчувствовал, потому с губ и сорвалось такое предположение, но мужчина всё равно не позволил прозвучать ему вслух. Девушка, уютно лежавшая под боком, казалась домашней, своей, словно он наконец-то вернулся к себе, на родину, где не был на самом деле очень много лет.

Больше тридцати.

— Не напоминаете, — повторила она, словно пытаясь его успокоить, и взгляд девушки остановился на его руке, на тонких пальцах — холёная кожа, приведённые в порядок ногти, всё идеально… Наверное, внимания рукам уделено больше, чем даже лицу, хотя она не сомневалась в том, что Рэйван не проводит часы в странных салонах, или где здесь люди следят за своей внешностью?

В Разрухе всё было иначе. Там не осталось ни правил, ни ограничений, ни понятий, и девушка не сомневалась в том, что там всё хуже и страшнее, чем здесь. Но, тем не менее, в Разрухе она хоть что-то понимала.

В Городе — об этом говорила знаменитая мадам де Морт, — нет живых. Они все тут только существуют. А в разрушенцах столько пламени, столько настойчивости, столько жизни, столько…

Столько ненависти, что её не подавить нигде и никак.

— Вы такой расчётливый, — наконец-то призналась она, — холодный и равнодушный, что я почти поверила. Но это ведь не так, правда? Я поняла это ночью. Совсем не так. В вас кипит что-то, вы умеете жить так, как в Разрухе. Вряд ли это реально приобрести в Городе, а потом не убить за пятнадцать лет президентства.

Он оставил эти её слова без комментариев, и девушка втянула носом запах, пытаясь игнорировать всё алое, на что только наталкивался в комнате взгляд. Она боялась цвета так, словно тот был живым и действительно мог её укусить, обидеть, да что там, он мог её убить, он мог её растерзать, он мог, вот что самое страшное.

— Не переживай, — прошептал совсем тихо Рэйван. — Тебя тут никто, кроме меня, не тронет. Можешь не дрожать, раз уж ко мне привыкла.

Она не стала выворачиваться из его рук, хотя в какой-то момент это показалось логичным. Рэйван не заботился о ней, но словно только с нею мог быть настоящим, и Каролин не понимала, почему. Она не доверяла ему, ни на секундочку, но не испугалась бы, если б он вдруг приложил нож к её горлу, это не вызвало бы, кажется, возражений.

Она только сильно испугалась бы, если б он умолк. Но Тэлоуинн не давал повода вспомнить о прошлом, о том, как они — страшные, неумершие до конца они — издевались над нею. Он не умолкал, потому что её пока что было не за что наказывать.

— Чем здесь пахнет?

Аромат был сильным, хотя она прежде не концентрировала на нём своё внимание, и ярким. Чуть терпковатым, странного оттенка, и на языке появлялся привкус чего-то не то сладкого, не то кислого, и только в одном Каролин могла поклясться: она никогда ничего подобного не пробовала.

— Это мандарины. Ты никогда не видела их?

— В Разрухе такого нет.

— Я знаю.

Его ответ прозвучал так буднично, что она даже по-сумасшедшему хихикнула. Значит, он всё-таки оттуда, она не ошиблась. Не могла ошибиться. Ведь Рэйван просто на минуту отпустил себя, а уже выдавал такие факты, о которых не мог знать никто, кроме коренных жителей.

— А что с ними делают? — она повернулась к нему лицом, чувствуя себя маленьким ребёнком, открывающим огромный, удивительный мир, и на губах мужчины сейчас застыла ласковая улыбка. Это радовало, может быть, он и сам был настроен положительно, а значит, ни за что не причинит ей никакого вреда. Детей не бьют, не такие, как Рэйван, и она почти доверилась ему. Она даже не испытывала отвращения — почти.

К мужчинам — испытывала, но Рэйвана мысленно перенесла в другую категорию, старательно отделяя от всех тех, кого боялась и ненавидела. С ним можно было свыкнуться, даже если он по-настоящему добр к ней и не был, просто использовал в каких-то одному ему известных целях. Она ж не могла с этим спорить, правда? Незачем, да и как это сделать, если он — едва ли не всесильный?

— Их едят, — Рэйван кивнул на маленькую тарелку с какими-то круглыми оранжевыми шариками, стоявшую на прикроватной тумбочке. — Хочешь — пробуй.

— Это?..

— Фрукты, — он дотянулся до тарелки, взял один, быстрыми, уверенными движениями сдирая с него кожуру, и Каролин внимательно запоминала последовательность действий. Фрукт и внутри оказался оранжевым и всё так же, даже сильнее, изумительно пах, а ещё — разлетелся на маленькие дольки, и она неуверенно потянулась к одной из них, упавшей прямо на одеяло, ей на грудь.

На вкус мандарин оказался сладким, приятным, безо всякой кислинки, пойманной девушкой в запахе, и она почувствовала, как что-то хорошее, тёплое, разливается в груди. В этих фруктах словно потерялось её детство, то самое, о котором Паоло просил не вспоминать. Словно она переступила порог родного дома, но не того, что в Разрухе, а дома в Городе.

Рэйван искренне улыбался, наблюдая за тем, как она впервые открывала для себя что-то такое простое и привычное для него, как мандарины. Наверное, он в первые дни свои в Городе радовался точно так же, но девушка не сомневалась в том, что мужчина родом из Разрухи. Он понимал её. Он чувствовал её лучше всех тех врачей, что приходили и ставили транквилизаторы, снотворное, доливали ещё какие-то лекарства.

— Я сумасшедшая, — призналась она вдруг, словно Рэйван об этом не знал и не мог догадываться. — Совсем-совсем сумасшедшая. И что мне делать? Что ты со мной сделаешь потом? Когда я выполню своё задание?

— Какое задание? — спросил он, словно интересовался, правда ли она может что-то ждать.

— Когда придёт брат?

Мужчина зажмурился, недоврльный вопросами, и девушка коснулась его щеки кончиками пальцев, словно пыталась понять, из чего он вообще сделан. Касалась осторожно, боясь разочароваться, провести параллель с кем-то из тех… Может быть, воспоминания о нем будут вытеснять воспоминания о них? И она сможет однажды это всё пережить, сможет расслабиться и провалиться в маленький мирок забвения, в который Рэйван заталкивал её своим голосом?

Наверное, она могла бы так ухватиться за кого угодно, но ведь не было больше вокруг ни души. Только президент, только тот, кто руководит этим Городом вот уж пятнадцать лет, а она — вообще-то против правил.

— Можно мне не возвращаться в Разруху потом? — спросила она. — Лучше я умру. Я не хочу опять оказаться там. Можно, правда?

— Можно, — пообещал Рэйван, выбираясь из кровати. — Вставай, я тебя чем-то накормлю.

Она оглянулась. Наверное, у неё должна была сформироваться какая-то ещё фраза, но Каролин потеряла её смысл и никак не могла найти.

Она наблюдала за тем, как он поспешно застёгивал бесконечные пуговицы на собственной одежде, и тяжело вздохнула. Что происходит? О чём она должна его спросить? Чего ей самой не хватает?

— Тебе не во что одеться, — напомнил сам президент, решив не концентрировать внимание на её очередном провале в адаптации к реальной жизни. — Возьми планшет, открой магазин и закажи себе что-нибудь, что хочешь, я оплачу. Привезут на коптере минут через пятнадцать.

Каролин ещё могла понять, что такое планшет — такое было и в Разрухе, пусть выглядело чуть-чуть иначе, да и пользоваться им следовало по-другому — ни одной привычной кнопки девушка не обнаружила. И экран не загорался, как она привыкла, голографическое объёмное изображение появилось прямо перед её руками.

Это выглядело по меньшей мере необычно, и она почувствовала, как содрогается от удивительного предчувствия, совершенно не рассчитанного на нормальную жизнь. На нормальную жизнь в Городе.

— Ты не умеешь, — устало подытожил Рэйван. Он сам взял прибор — прямо из её рук, — скользнул пальцами правой руки по невидимым кнопкам, она с восторгом наблюдала за тем, как он выбирает, открывает что-то, так, как дети обычно ведут себя со взрослыми, когда те объясняют, как играть с новой игрушкой. — Вот, — он протянул ей планшет, — выбирай, что хочешь, я перевёл в плоскость изображение. За деньги можешь не беспокоиться, — но она всё равно отмечала цифры, большие или маленькие, рядом с одеждой. — Что хочешь. Размер я сам потом введу.

Она хотела спросить, откуда он знал, но это было бы смешно. И зеркала — в его спальне тоже были зеркала, — отражали её совершенно не такой, как Каролин помнила себя в далёком прошлом.

Она была такой худой, такой несчастной…

— Я прежде была красивее, — промолвила неуверенно она. — Намного красивее. Вам бы понравилось больше, наверное.

— Меня и так устраивает, — пожал плечами Рэйван. — Остаться с тобой, или ты справишься сама?

Она не ответила, и мужчина опять присел на край кровати. В его поведении не было ни заботы, ни тепла, ни вынужденности, и Каролин никак не могла понять, что именно заставляло его оставаться здесь. Может быть, он нашёл родственную душу, но не хотел ей об этом говорить? Она не знала. Не могла знать, собственно говоря, и не интересовалась, пусть и следовало бы задаться вопросом.

— Зачем вы со мной возитесь? — спросила она. — я знаю, что я нужна для того, чтобы брат сделал всё то, что вы потребуете. Но я могу быть и там, в подвалах, ничего не случится. Не умру. Могу лежать под снотворными, и мне опять будут сниться они, — ей так и не удалось не выделить это проклятое слово голосом. — И вам будет абсолютно всё равно, какое ж вам дело до таких, как я? Вы давно уже не из Разрухи, даже если я не ошибаюсь. Почему тогда я тут?

— Жизнь — не самая простая штука, — ответил он, — и я сам не могу сказать, что именно меня заставляет так поступать. Но я устал, Каролин. И от своих обязанностей, и от того, что меня окружает, и от необходимости постоянно сдерживаться. А ещё я не слепой, потому очень сомневаюсь, что ты под лекарствами протянула бы достаточно долго. Даже если бы я нескончаемо подключал тебя к капельницам с искусственной поддержкой жизни.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Каролин. — Обо мне никогда не думали. Брат пытался, но ему, наверное, ещё слишком рано. Вам правда пятьдесят три? Она говорила, эта блондинка.

— Правда.

— В Разрухе, — Каролин протянула ему планшет, даже толком ничего не отметив, так, ткнув пальцем, не посмотрев даже, — в сорок шесть лет наступает средний возраст смерти для человека. Дожить до пятидесяти трёх — это сложнее. Это уже почти старик. А вы не кажетесь стариком.

— Я выгляжу довольно молодо для Города.

— В Разрухе и тридцать — достижение, — возразила она. — Но не в том дело. Не в возрасте. Вы кажетесь здоровым. А я — нет. Никто из нас не здоров.

— С твоим братом, к примеру, всё в полном порядке.

— Это внешне, — вздохнула Каролин. — И ещё не поздно. Когда надо начать восстанавливаться, чтобы в Городе после Разрухи жить долго-долго? Как вы?

Он не возражал против того, что мог бы иметь подобный опыт, и Каролин в очередной раз мысленно подтвердила собственное предположение.

— Лет с двадцати-двадцати пяти, — наконец-то подбил итог он, — но мне кажется, даже если в тридцать, не испортив себя окончательно, перебраться сюда, ещё можно собраться и стать более-менее нормальным. Не пробовал. И не советую всем остальным.

— Не отправляйте меня туда, — попросила Каролин. — Если я буду совсем безнадёжна и не сумею восстановиться, лучше просто убейте меня здесь, ладно? Так будет спокойнее…

Он ничего не ответил, только тихо, грустно рассмеялся.