Глава 12

Что Вадим чувствовал? Сложно сказать… То, чего было слишком много в нем, что, сплетясь в тесный и неудобный клубок из теплых чувств, переживаний, опасений и даже страхов… оно вдруг обрушилось. Рухнуло разом от пары слов, оставив внутри вакуум.

Так бывает, когда мучительно пытаешься что-то вспомнить и от этого становится только хуже — сознание будто ставит блок и ты понимаешь — бесполезно, нужно просто ненадолго отвлечься от проблемы. Потом решение придет само собой, потому что запрос уже сделан — просто сейчас идет его обработка. Вот и он перестал пытаться разобраться в себе… мотнул головой, будто боднул кого-то, включил телевизор и просто сидел, бездумно глядя на экран.

Постепенно ступор проходил, замелькали клочки мыслей, воспоминания… И что-то он выхватил, о что-то запнулся сознанием… понимание пробило защиту, захлестнуло возмущенной волной, буквально ошпарив мозг! Он будто со стороны увидел себя — стоящего перед ней на коленях. Как идиот, он стоял на коленях и просил о прощении… шлюху. Его любимая, домашняя Ксюша — шлюха! С первым встречным — это как? В машине…? А он не стал. Он не стал — по углам, от нее… не смог. А она смогла. Вадим пытался представить это и ее там — не работало. Чтобы подключилось воображение тоже нужно было время. Ну… или помощь.

И он пошел на кухню… шаркая ногами, как старик, подтягивая их, как пудовые гири. В холодильнике, в самом нижнем отсеке дверки, нашелся коньяк. Навскидку — где-то стакан. Но у него и не было цели напиваться — просто запустить мозг, чтобы там проявилось еще что-то, кроме жгучего, пожирающего стыда… Но от этого же никуда не деться? Наверное, нужно, чтобы отболело или просто схлынуло самое первое — больное и острое? А значит, мысли об этом не нужно гнать и придется окунуться полностью — нахлебаться, задохнуться… чтобы за один раз.

И опять потрясенно вспоминал, как стоял на коленях, боясь потерять ее, а с ней и свой приятный маленький мир, который так высоко оценил, расставшись с Еленой, а она! После того, что сделала… Она не просто промолчала — своим молчанием она выставила его последним кретином, жалким идиотом, ползающим…!

«Жалко выглядит» — прозвучало, будто сказанное сей миг, прямо сейчас и с той самой интонацией — сожаления и легкой брезгливости. Сказанное Еленой… Вадим раздраженно дернулся — он всеми силами старался забыть тот разговор. Это тем легче было сделать, что и свидетельницы его стыда и позора в живых уже не было. Сейчас же все обстояло намного хуже…

Стакан был выпит залпом. Он откинулся на диванчике и стал ждать…

Его Ксюша! От которой он хотел детей… еще сына, и которую считал чистой, своей, лучшей для себя. У которой он был первым, которой верил, как себе, считал частью себя! И которой остался верен, хотя мог быть с самой изумительной, самой потрясающей и необыкновенной из женщин! А она просто смотрела, как он стоял на коленях — как баран… и ничего не сказала. О чем тогда думала? Посмеивалась, считая себя умнее и хитрее?

Прокатившись горячей волной по пищеводу, коньяк растекся в желудке жидким огнем.

Встречный пал — усмехнулся Вадим — огонь убивают огнем… Он оживал и хлынули мысли, неся объемное и тяжелое осознание его мужского позора, а еще того, что семьи у него больше нет. Потому что это — конец! Хотелось орать, ломать, крушить все вокруг себя! Хотелось убивать! Или быть убитым… Даже проклятый стыд уступил этой ярости — стал не таким острым, скукожился, выискивая для себя место и нашел, похоже — отпечатавшись на подкорке позорным клеймом «идиот».

Потихоньку схлынуло и это — разжались кулаки и возвращалась способность мыслить логически. И возник вопрос — тогда для чего она призналась сейчас? На ум пришло только одно: все просто — в сокрытии содеянного больше нет надобности. Причин — почему это случилось именно сейчас, он не знал, но понятно было, что принято окончательное решение о разводе и теперь она претворяла его в жизнь — самым простым из способов. Безотказным.

А это выход… это выход — беспорядочно заметались мысли. Так он сохранит хотя бы остатки… гордости, достоинства — не важно. Это станет возможно, если подать на развод первым. И оставить ей… нет — им с Янкой квартиру. Это будет настоящий поступок нормального мужика. Он швырнет ей… они останутся здесь, а он уйдет — и не с пустыми же карманами? «Не сошлись характерами» — универсальная формулировка для суда — имущественных претензий нет и быть не может, а дочь останется с матерью.

Янку можно было отобрать у Ксении — отомстить так, буквально разорвав этим ее надвое… был такой вид казни в старину — меж двух деревьев. Он смог бы, имея на руках это ее признание. Мог, но не станет этого делать по двум причинам: первое — лично у него недостаточно времени, чтобы заниматься дочкой. И няньки — не выход. Не в своей практике, но он сталкивался с эпизодами… нехорошими эпизодами издевательств над детьми, рукоприкладства и просто недобросовестного исполнения своих обязанностей нянями, что приводило к детским травмам, а могло и к гибели. Нет, это исключено.

А вторая причина в том, что Янка любит маму. Оторвать ее сейчас — это нанести ребенку эмоциональную травму. И потом… он честно признавал, что она хорошая мать — его Ксеня… Оказалась шлюхой — подсказывала память. Разве можно оставлять ребенка на шлюху?

Он тяжело поднялся, пошатнувшись — развезло. Скорее всего, потому что не ужинал. Прошел обратно в комнату, а потом потянулся и в спальню, сел там на кровать. Смотрел на широкое ложе, аккуратно застеленное утром им самим — здесь они много раз любили друг друга… Вспоминалось туго. Когда это было последний раз? Он морщил лоб, тер его, а вспомнить не мог — слишком пьян, наверное. Потом обязательно вспомнит, не сейчас — алкоголь не способствует. Расслаблению — да, а вот ясности мышления определенно нет.

Нужно выспаться. Радостно уловив эту единственную за весь вечер безусловно разумную и предельно простую мысль, он сразу принял ее к действию. Склонился к подушке и почти сразу вырубился — мозг устал.

Утром позвонил на работу и сказал, чтобы секретарь перенесла две встречи, отменил посещение СИЗо для разговора со свидетелем очередного дела и вызверился в ответ на предъявление от Виктора:

— Сказал, б. ь — заболел?! Значит — заболел.

— Что у тебя случилось? — сразу стал озабоченным голос друга — Вадим не употреблял крепких выражений. А если все же случалось…

— Моя помощь нужна?

— Да, — подумав, ответил Вадим: — скажи — ты знаешь, где хоронили Елену Спивакову?

— Конечно, — сдержанно подтвердил Виктор, — единственная дочь Спивакова-старшего — даже в новостях было, да и наш собственный Спиваков…

— А короче, Витя?

— «Березки». Там у них выкуплен семейный участок.

— Ну вот… — каким-то сонным голосом заключил Вадим, — а теперь хотя бы на сутки все идите на хрен!

— Ты там пьешь, что ли? Кретин! Так что стряслось? Мне подскочить к тебе?

— Не стоит, нет такой надобности, — равнодушно закончил разговор Вадим.

Все задрало. Все резко потеряло смысл. Можно было бы найти его в ненависти к Ксюше, но, как на грех, сегодня и ее не наблюдалось. Остались только безграничная усталость и безразличие ко всему на свете. Ну… и еще, может, сожаление что не трахнул Елену — хоть было бы что вспомнить. Но и оно было каким-то невнятным. Вот посмотреть бы ей в глаза и спросить:

— …..?

А вопрос, кстати, тоже еще следовало обдумать. Да-а…

Машина-такси тоже вызвала непонятное чувство. Но при взгляде на молодого бородатого таксиста оно оформилось, и Вадим раздраженно отвернулся:

— На «Березки». И возле «Магнита» на углу тормозни — нужно.

— Понял.

С коньяком проблем не возникло, а вот с емкостью… стопки продавались только наборами по шесть штук. Пришлось брать все шесть.

Кладбище встретило веселым птичьим щебетом, запахом свежей березовой зелени и быстрого, не затяжного дождя. Этой ночью Вадим даже пару раз вскидывался от громовых раскатов — било, будто по самой голове. И вставало перед глазами: они возле окна втроем — рядом, вместе, семья, а там…! Льет, хлещет, пузырится лужами и гатит, как из пушки, и молнии мелькают, отражаясь в восторженных Янкиных глазах! Зарывался лицом в подушку и засыпал опять…

К могиле Лены его провел сторож, который солидно назвался смотрителем. Вадим поблагодарил и постоял, не заходя в ограду, пока тот не ушел. Потом аккуратно открыл калитку, прошел и сел на удобную, со спинкой, лавочку, выставил на столик бутылку и стопку, налил… И только потом отыскал взглядом лицо Елены — на временном кресте. И будто рухнула внутренняя плотина…

Пришел в чувство… или в себя, на земле у самой могилки и от того, что его бесцеремонно трясли за плечо:

— Вставай! Хорош тут жрать! Пошли… и морду заодно вымоешь — колонка за воротами.

Вадим удивился: — А что с ней не так? С мордой? — и, проведя рукой по лицу, уставился на испачканную кровью ладонь. Кивнул и подробно пояснил здоровому лысоватому мужику в старых джинсах и черной растянутой футболке: — Это такая защитная реакция. Рвется слабый сосуд, ну и… и давление падает. Не страшно… даже полезно. А ты кто? Еще смотритель? Ну, у тебя и шно-о… шно-обель. Морда — у тебя, у меня — лицо, — успел выдать и вспомнил вдруг… и замер в страхе, ощупывая мотню на штанах. Выдохнул и легко хохотнул… А мужик тихо вызверился:

— Да пошел ты… Это витилиго… обгорел когда-то. Нормальный у меня шнобель, — тащил он Вадима к калитке. Да, шнобель нормальный — вынужден был согласиться Вадим, просто кажется слишком большим из-за более светлого цвета кожи.

— Стоп! — тормознул он, пытаясь поймать ускользающую мысль, — не так… быстро. Ты кто?

— Сторож звонил, — неохотно пояснили ему, — забери… родню, наверное — пьет, плачет, матерится… Я почти сороковник отмахал, так что топай, давай, — дернул тот Вадима опять.

— На минуточку…! Принципиально не употребляю матерных слов, — обижено уточнил Вадим.

— Я тоже, поэтому шевелись. Посажу в такси, если возьмет, ну а дальше — извини.

— Стой! У меня тут… чистая емкость есть, — потянул он из кармана надорванную упаковку, — черт! А почему только четыре?

И тут тихо поднялось в памяти, заставив мысленно застонать и поморщиться: он пьет сам, наливает и Лене тоже, психует, льет из ее стопки на рыхлую землю — «пей так, сука! Добилась своего? Ленка… ну вот нахера? Что ты с собой сделала, идиотка? Дурашка… Ленка…»

Скривился, посмотрел время — два часа прошло. Спал он там, что ли? Хлопнул мужика по плечу и мирно предложил чуть заплетающимся языком:

— Исключительная баба была — давай за упокой?

— Пошел на х…! — свирепо огрызнулся тот, продолжая тащить его на выход. И Вадим подчинился.

— Эй, шеф! — тормознул мужик отъезжающее такси, — прими груз, плачу вдвойне. Подстели там, что ли? И пакет ему дай, чтоб не во вред салону.

— Втрое, — быстро сориентировался таксист.

— Они все — е…чие твари, — пожаловался мужику Вадим, с осуждением глядя на водителя, — все!

Мужик поморщился и сунул таксисту тысячную купюру, сказав непонятно кому из них: — Тут ехать-то пять минут. Потерпишь.

И, захлопнув за Вадимом дверку, зашагал к припаркованной невдалеке темной машине. Ford S-Max — машинально отметил Вадим и… уснул.

Сознание опять возвращалось странно — почему-то уже в его квартире и опять от тряски. Его тормошила и совала под нос стакан с водой мама.

— Сыночка, выпей пожалуйста — тут алкозельцер. Тебе плохо и ты весь в крови, — тихо плакала она, проводя чем-то приятно прохладным по его лицу.

— Мамуля? — прохрипел Вадим, — вы уже вернулись? А-а-а… это ничего, даже полезно. Кровь из носа разгружает сосуды и снимает давление.

— У тебя давление? — запаниковала мама, — почему я ничего не знаю? Ты хоть лечишься… принимаешь препараты?

— Если надо… обязательно, мам. Не суетись. Я сейчас уже встану, умоюсь сам, — с трудом поднимался он с изгвазданной кладбищенской землей и кровью постели. С отвращением оглядел себя — любимому костюму Лены «амба». Ладно… завтра к врачу — прижечь сосуды в носу. И препараты от давления, само собой — весь список, если они потребуются. А пить нужно завязывать — неважно у него получается.

Умывшись, подумал и еще принял душ в надежде, что мать устанет его ждать и уйдет. Раньше так и было бы, но сейчас не ушла, разыскивая хоть что-нибудь съестное в холодильнике. Повернула к нему злое лицо:

— Где твоя жена, скажи, пожалуйста? Что за ерунда здесь творится? Где ребенок? Она что — уехала куда-то?

— А с чего это ты взяла? — поинтересовался сын.

— Потому что… это понятно. Так что?

— У матери, в Саудовской Аравии, — криво улыбнулся Вадим, наблюдая, как быстро может меняться у человека выражение лица: — Та замужем за саудитом, пригласила Ксению с Яной. Мы разводимся… ты рада?

Мать обессилено присела на стул, забывая о желании заботиться и кормить. И смотрела совсем не так, как он ожидал, а потом вообще отвела глаза…

— Если это как-то связано с тем, что я говорила раньше, то не стоит, Вадим. Согласна — тогда она не соответствовала, была грубовата, простовата, косноязычна… наивна сверх меры. Обычная — ни недостатков, ни достоинств. А эти ее порывы? Чего стоило то, как она кидалась на шею твоему отцу?

— Благодарила? Радовалась?

— Чему — дешевой детской коляске?

— А из каких тогда соображений, по-твоему? — уточнил Вадим, готовясь услышать откровенную чушь. Но мать сказала совсем не то, чего он ожидал:

— Яна замечательная, но я не потяну ее, сынок. Когда Катя оставляет на меня Леру, я потом болею. Детьми должны заниматься родители, а мы — так… только на подхвате. Я растила вас сама и нормально со всем справлялась.

— Я не собираюсь отнимать Яну, мама, — сел рядом с ней Вадим, разглядывая свежий загар, короткую стрижку, узловатые мамины пальцы, нервно теребящие длинные жемчужные бусы…

— Тогда не разводись или можешь сразу распрощаться с дочерью, — жестко заключила она, — потому что называть отцом она будет другого человека и примером ей будет он, а не ты. Воскресный папа — это ни о чем, сынок. Тебе и самому быстро надоест. Мужчины — такие. Ксения хорошая мать и хозяйка, мы потратили на ее воспитание годы, и я не советовала бы… От добра — добра не ищут, и вряд ли ты найдешь жену лучше.

— Причиной — отчим-саудит?

— Да брось! — легко отмахнулась мать, — мы ничего о нем не знаем. Просто вот это все… — повела она рукой, — при Ксюше такого просто не могло быть. И мне нравится, что она спокойная и тихая.

— Слышала бы ты эту тихую, — отвернулся сын.

— А не доводите! — неожиданно огрызнулась мать, — нервы — не канаты. Что ты натворил?

— А почему — сразу я? — удивился Вадим, — у меня были недолгие платонические отношения с другой женщиной. Когда они стали перерастать во что-то большее и я узнал ее лучше, то сразу прекратил их. Это Ксения мне изменила… сама призналась.

— Ну да… ну да — сама, — прошептала женщина и ненадолго замолчала, закусив губу. Потом кивнула: — Я тоже говорила такое твоему отцу. Когда силы закончились и захотелось сделать так же больно. И он, кстати, тоже сразу ухватился за мысль о разводе, только я вовремя осадила его.

— А лучше бы — не надо, — отрезал сын, — и Ксения не умеет врать, мама. Промолчать… но не врать. Ты просто не слышала… это правда.

— И врать она не умеет…

— Да, — отстраненно бросил он и нехотя продолжил, уже подозревая реакцию: — На развод я подам сам и оставлю ей квартиру.

— Не сметь! — взвилась мать, — если это правда, то ей необходимо осмысление и наказание, а не поощрительный приз! Не сметь этого, Вадя!

Порой наш мозг работает странно. Вадим смотрел на нее, слушал, слышал и вдруг независимо — озарение по совершенно постороннему поводу. Вот так просто — безо всяких ассоциаций и наводящих слов. Пришло вдруг в голову, что тот мужик с кладбища и есть муж Лены. Все сходится. Был бы тогда трезв — соообразил сразу.