Глава 13

Алексей уходил к машине лёгким, пружинящим шагом. Кипящим ключом била внутри злая энергия, прорываясь и в движениях тоже. На ум приходили только те самые слова — почти запретные для него со времени самого первого разговора с его опекуном — отцом Лены. Сдержал себя с трудом, а хотелось орать матом и испачкать кулаки в крови этого… юриста. Или разбить до крови свои о его… Морда? — заглянул он в боковое зеркало, остановив взгляд на неровной белой полосе на носу — следствии сильного солнечного ожога. И ничего… бабы, во всяком случае, не шарахаются. И это не он, а этот красавчик, потерпев жизненное фиаско, валялся сейчас в грязи в парадном костюме, обнимая Ленкину могилу…

Наверное, он и сам не увидел в своих рассуждениях логики, потому и жахнул кулаком по стойке между дверками.

— Тварь! — выдохнул, стараясь взять себя в руки.

Постепенно успокаиваясь, наблюдал, как такси с Демьянцевым приближается к дальнему повороту. Скрылось… И сразу стало легче, отпустило. Алексей сел в машину и повернул ключ зажигания, размышляя о том, что вот сейчас поставлена последняя точка в истории с Леной. И больше нет никаких причин возвращаться к ней.

Даже на кладбище он был всего два раза — в день похорон и еще — посмотреть, как там всё временно благоустроили. Не собирался он держаться за прошлое, тем более, что хорошего в нём было мало. Ходить сюда, вспоминать, поминать… он не собирался. Разве что этот… опять явится поплакать и поорать. Нет, Алексей был не против — право каждого прощать или нет, отпускать или цепляться… И плачь, сука, жалей, мотай сопли на кулак, но не смей матом на неё… и вообще — в святом почти месте.

Хотя, нужно признать — Ленка могла довести даже святого. Когда-то и сам он — не то, что… убить хотел. Но просто встречал у двери, смотрел в равнодушные пустые глаза — слабак… и среди ночи уходил к её отцу, а там уже они молчали вдвоём. Тот просто пропускал его в квартиру и, шаркая тапками, проходил в свой кабинет, садился в кресло. Алексей — в соседнее. Молчали… Иногда, вымотанный бессонной ночью, он засыпал, а тот, кто чувствовал себя его отцом, смотрел на него. Жалел… как же он жалел этого мальчика! И как надеялся на него — единственного, на кого мог. И как же радовался, что решил тогда взять тринадцатилетнего Алешу в свою семью.

В нём самом было много разного дерьма — не запачкавшись, карьеру ни в политике, ни в бизнесе не сделаешь, особенно в девяностые. Но всё то хорошее, чистое — из деревенского детства, от весёлого папки и певучей мамки… Оно тянуло его к этому грубоватому, резкому, но ещё такому чистому мальчишке — было у них что-то общее, а тот в ответ потянулся к нему. Вот так и получилось, что ближе друг друга никого у них не было.

* * *

Лёшка влюбился в Лену, еще когда был совсем пацаном — лет десяти. Это была светлая детская влюблённость, о которой, повзрослев, вспоминают с улыбками. Первый поцелуй-чмок в детском саду, взгляды искоса в начальных классах школы и дёрганье за косички… Даже если мальчишка получал за это учебником по башке, все равно вспоминают и улыбаются, потому что — золотое время… И потом, эти «отношения», как правило, ничем ещё не изгажены, не замутнены — ревностью, подлостью, похотью…

Вначале так все и было — чисто и светло. Он восторженно и насторожено подсматривал из-за забора за соседской девочкой, которую по весне привозили «на дачу» на выходные, а потом и на всё лето. Дом его родителей соседствовал с тем, где жили её дед и бабушка. Дед был весёлым и рыжим, в него она и пошла — одногодка с Лешкой, лёгкая на вид, как перышко и яркая, как весеннее солнышко, Леночка была приветливой и улыбчивой девочкой. Скоро они познакомились и уже вместе играли в мяч, качались в гамаке и делились выдуманными и настоящими историями из школьной жизни.

Так продолжалось почти два года. А когда старики ушли из жизни, Лена перестала приезжать в село. Целый год Лёшка волновался и тосковал, но спрашивать родных о подружке стеснялся. А дом весёлого рыжего деда так и остался стоять пустым, быстро приходя в упадок.

Родители мальчика, помыкавшись в поисках работы, ещё в начале девяностых решили заняться пчеловодством и не прогадали. Это дело даже можно было назвать семейным подрядом, потому что к работе привлекали и сына.

Отец сам делал ульи по чертежам из старых советских журналов, клеил натуральным клеем рамки, натягивал на них проволоку, крепил на неё рифленые восковые пластины… Алеша вначале был на подаче и побегушках. Потом ему начали доверять и серьёзные вещи, вплоть до возвращения вылетевшего роя — как все мальчишки, он отлично лазил по деревьям и на пчелиные укусы почти не реагировал. Разыскав осевший рой, он окуривал его ароматным фруктовым дымком из дымаря, от чего пчелы становились сонными и не агрессивными — «обкуренными». Потом пушистым веником из тут же наломанных веток сметал их в подготовленную тару, внимательно следя за тем, чтобы не упустить матку…

А потом их дом сгорел, как и несколько других рядом с ним. Красивым местом в ближнем Подмосковье — недалеко от леса, на берегу реки и в цветущих лугах, заинтересовались люди, занимающиеся строительством коттеджных поселков. Вначале мирно предлагалось продать участки, потом были настойчивые уговоры, а дальше случились пожары. Или совпало так — жара и сушь тем летом стояли страшные… а еще — ветра, настоящие суховеи.

Как так получилось, Лёшка не знал — был тогда в школе, но его родители погибли в огне. Спасали дорогие в их понимании вещи, документы или припрятанные под досками пола деньги? Или просто уснули днём, наработавшись с раннего утра? Но это случилось и в тринадцать лет он остался бездомным сиротой.

Пару дней, пока сельчане организовали похороны, он жил у одной из учительниц, а потом за ним приехал солидный мужчина на дорогой машине с водителем и забрал с собой — он стал воспитанником Романа Спивакова, управленца среднего звена из Москвы и отца той самой Лены.

Это произошло не случайно. Старый дом Спиваковых тоже сгорел, а когда местные органы управления вызвали наследника, чтобы оформить урон документально, он узнал о том, что мальчик — друг его Ленки по детским играм, остался сиротой и скоро отправится в детский дом. Решение об опекунстве было принято единолично, все остальные члены семьи были просто поставлены перед фактом.

Гораздо позже, когда они — два взрослых мужика, вскоре после его женитьбы на Лене, сидели в уютном ресторанчике на одной из тихих улочек Парижа, отпустив своих женщин погулять по магазинам… Состоялся этот разговор:

— А ты ведь на меня похож, Леша… — задумчиво заключил старший мужчина и со смешком поднял руки, будто сдаваясь: — Не в том смысле! Бог с тобой… матушке твоей земля пухом — честная, работящая женщина была, хорошая пара. Я о том, что внутри — мы похожи, хотя и своего характера у тебя… тоже есть. Но что-то ты взял и у меня. Или оно и было? Я ещё тогда увидел — когда ты гроб для матери шкурил изнутри, чтобы не колко ей. Я и подумал — а обо мне кто… вот так запереживает?

— Только потому меня и взяли? — удивился Алексей.

— Ты что? — в свою очередь удивился опекун, — я тебе не мать Тереза. Тогда я принимал решение, исходя из необходимости исправить то, что наша Галина Львовна с Ленкой сотворила. Был ребенок — золотой ребенок… моя вина тоже есть, просто даже в голову не пришло, что родная мать может настолько ополоуметь! Если с детства лепить из человека рекламного идола, то и получится… идолище. Я тогда с головой был в работе — со среднего звена в высшее лез и это все упустил. И уже тогда она насобачилась вести себя «мило». А я эту фальшь заметил поздно — когда руки раскинул маленькую девочку свою обнять. Долго тогда дома не был, соскучился, ждал — на шею прыгнет, повиснет, а она чинно так подошла, юбочку расправила и улыбка на тридцать два — не наша… да ты знаешь. И в глазах пусто, а что и есть… заучено.

— Она постоянно под обстрелом чужих взглядов, ребенок рос и учился держать удар, — попытался Алексей объяснить поведение Елены.

— Она научилась врать, лицемерить и виртуозно играть, Лёш, — тяжело вздохнул мужчина, — и считать деньги тоже — это от матери и никуда от этого… Наплачешься ты с ней, сынок, ей бы кого пожёстче. Не нужно было вам… я говорил тебе, но раз решил — теперь и я на тебя надеюсь.

— Так почему вы тогда приняли такое решение?

— Понял, что растим эгоистку и лицемерку. И не только в тот раз… Стал присматриваться и понял, что почти уже ничего и не осталось от моей Ленки. Конкурсы, подиумы, дни и недели детской моды, журналы, фотосессии, макияж, наряды, прически… мать с катушек слетела!

И я решил — нужен еще один ребёнок, чтобы мозги на место встали и времени на вот это всё уже не осталось. И Ленке бы на пользу… Галина и не отказывалась, но я быстро понял — если она не хочет, то ничего и не будет, хоть ты что… С этими их таблетками, спиралями… — контролю не подлежит! Ну, и тут — ты.

— Лёша, — подался он ближе, — наверное, десятку я еще протяну. Ответственно отношусь — лечусь и наблюдаюсь. Но сердце, знаешь… если оно уже дало знать о себе, то это просто вопрос времени и никакие таблетки, и даже операции не спасут. Бывают такие слабые места — родовые, семейные. У нас — сердце. Ленка не совсем в меня пошла, но ты присматривай за ней, ладно? Но я не про это… дай мне слово, сынок, что даже если у вас не получится… да постой ты! Так бывает — схлынет первое, самое дурное… пообещай мне, что за Леной продолжишь присматривать. Не дай ей наделать откровенных глупостей. А обычных, проходных будет…

И ещё, — вздохнул он, — сейчас это главное: у тебя замечательная профессия — редкая… чистая. Недаром у вас там было исключительно бюджетное обучение — государство ценит и ратует… за энтузиастов. Я понял тебя тогда и не стал отговаривать — сам помню и запах вощины от вашей сарайки, и пчел над яблонями. Алёша… а давай это будет твоим увлечением — твоей… отдушиной, сынок? Оно даже дороже для тебя станет — вот увидишь! Когда рутина — привыкаешь…

— И что вы предлагаете? — осторожно поинтересовался парень, потому что молчание затянулось.

— Свобода твоя закончилась, Лёша, и начинается ответственность, и не только за Ленку. Я не стал бы вмешиваться в твою жизнь — ждал зятя. Теперь предлагаю тебе стать моим наследником. А это значит — принять под себя всё, что я нажил. Не всегда честно наживал и не всегда правильно, но только так и можно было, поверь мне. Нет в нашей стране по-настоящему «чистых» состояний — все получено через «возможности», а это уже…

— Примерно представляю, — отозвался Алексей.

— Вот именно — только примерно! Я не тянул тебя в свои дела — и смысла… и тяги в тебе не видел. А сейчас ты вынужден, Лёш — больше некому. Родни у нас много, но каждый захочет себе кусок… Останется Ленка одна — пойдет по миру, и мать ей в этом сильно поможет. А это её искусствоведение — как корове седло, не станет она ни оценщиком, ни экспертом, а о выставочной работе или музейной вообще молчу. Так что… второе образование сынок — факультет ресторанно-отельного бизнеса по специальности «управление персоналом». Ты мне нужен, Алексей, — тяжело припечатал мужчина, — нужен над «Музыкой». Ты знаешь этот комплекс. Пока всё под контролем, потому что я в строю, а значит — у тебя есть время. Но учиться будешь заочно и постигать премудрости управления в процессе, начиная с низов. Легко не будет, но даже если всё остальное после меня растащат, а его растащат — не сохранить… опасно это, да и не нужно — лучше отдать за бесценок. То-о… тогда и одной «Музыки» вам — за глаза. Только тебе в неё нужно вгрызться зубами, Лёш. Взять полностью в свои руки, обрасти связями — крепкими и… просто знакомствами. Всё это будет — я успею. Скажи мне сейчас, что согласен, сынок. Независимо, как сложится с Леной — хозяйкой будет она, но ты понимаешь, что номинально. Ты — управляющий директор. По факту — главный.

— Я закупил всё на пасеку… и место хорошее. Маток сам подсадил, — расстроенно отвернулся Алексей.

— Это хорошо. Будем с тобой ездить туда. Подбери персонал.

— Это не просто развлечение, у меня был план — в мае-июне сдавать ульи с семьями садовым хозяйствам, а их становится все больше. Доставка, обслуживание… это живые деньги. Людям проще нанять вот так, чем держать своих — и без особых хлопот, и опыление гарантировано, урожай.

— Сдавай, Лёш, — кивнул мужчина, — организуй всё, назначь старшего. Это лето ещё твое, но с осени впрягайся — нужно.

— Одного лета не хватит.

— Любой бизнес ставят, обкатывают и на это нужно время — понимаю. Но для меня важно договориться с тобой «ещё на берегу», заручиться твоим согласием. Так как?

— Ладно… но два летних месяца всегда — мои.

— Договорились, согласен, — улыбался довольный Спиваков.

* * *

На пасеку в небольшой долинке Алексей въезжал уже в сумерках. В этом времени суток было особое очарование — тихо, спокойно, дневные заботы позади и можно полностью расслабиться, сходив в летний душ и накинув чистую одежду…

К этому времени расходились по домам рабочие и стихал низкий гул, постоянно висящий в воздухе в дневное время — как от высоковольтной линии. И только подойдя вечером к улею совсем близко, можно было услышать, что там все ещё тихо-тихо гудит… Так, приложив ухо к морской раковине, угадываешь шум моря. И здесь тоже имелись свои загадки и тайны: там — внутри, естественно и мощно существовал единый живой организм, предельно разумно устроенный самой природой.

Он часто сидел на пеньке от старой яблони вот так — вдыхая запах детства и сквозь сумерки наблюдая за шевелящейся тёмной массой на летке. Это были «ульевые» рабочие пчёлы, самые молодые из них — охрана. Завтра они совершат первый облёт и станут «лётными». И пойдет отсчитываться их срок — ленивые проживут чуть дольше, работяги — положенных два месяца. Чёткая организация и слаженность функционирования сложного организма пчелиной семьи поражала — настолько разумно там всё было устроено.

По привычке ополоснувшись из ковшика ароматным травяным напаром (пчёлы не выносили запаха алкоголя, табака и любой химии), выйдя из душа, Алексей прошел к своему любимому месту и присел там уже в полной почти темноте. Задумался и даже вздрогнул, услышав шелест травы под лёгкими женскими шагами.

— Алексей Юрьевич… — почти шептала в темноте женщина, — я не помешаю?

— Нет, Лида. Что ты хотела? — так же тихо ответил он.

— Ивана опять покусали крайние… он оборвал крыло матке. Просил сказать вам.

— Хорошо… давно пора было поменять её — агрессия роя зашкаливает. Делил уже семью?

— Нет… утром — сказал.

— Хорошо…

Было в этом разговоре и самой душноватой, уютной и пахнущей мёдом и травами темноте что-то магическое. Будто попали они в другое измерение, где музыка — в пчелином гуле и едва слышных посвистах ветра по краям балки, а смысл существования — исключительно упорядоченное выживание без потрясений, неприятностей, бед и прочих коллизий, которые устраивают себе люди.

Хотя потрясение для пчёл Иван сегодня устроил — семья сейчас в растерянности и даже панике — матка пришла в негодность и нужно её менять. Завтра Иван подсадит новую, и рациональные пчелы выберут и станут кормить её — молодую и сильную, забыв о старой, которая родила их… Во всём, получается, есть свои плюсы и минусы.

— Алексей Юрьевич, — дрогнул в темноте женский голосок, — вы поужинаете? Я оставила… укутала кашу с мясом.

— Спасибо, я лучше утром — люблю её и холодной.

— Я… можно — останусь? — прошептала вдруг Лида.

Алексей вскинул голову, вглядываясь в едва видимый силуэт светленькой, чуть полноватой молодой женщины с голубыми глазами немного навыкате. Приятная, чистенькая, одинокая, с двумя детьми.

— Я всё понимаю, Алексей Ю…

— Одиноко? Сейчас и мне… оставайся, если хочешь, — мужской голос как-то нечаянно, сам собой приобрел бархатистый оттенок баритона.

— А вы сами — хотите?

— Да похоже, что уже — да, — хмыкнул он, — дошепталась, дурашка?

Слово-паразит… или слово, выказывающее снисходительное отношение к человеку, совершающему глупость? Да кто он такой, чтобы решать за других и мешать делать ошибки? Каждый сам, так или иначе, приходит к каждому своему поступку. И только сам должен или остановиться вовремя или шагнуть дальше, делая очевидную глупость. И если уж готов на неё, если решился… вот, как Лида, то так тому и быть. Ошибаются все. Так почему он должен отказывать себе и ей в маленькой человеческой радости? Взрослые же люди. И хочется… но лучше притормозить.

— Но ты, наверное, иди, Лида, — сел он удобнее, — извини, но заводить отношения на работе — не моё. Научен и чужим, и своим опытом.

— Да, верно. Да… поздно уже, — бормотала она.

— Возьми вот фонарик, — полез Алексей в карман ветровки.

— Не, не, — шарахнулась от него Лида и пошелестела травой в сторону натоптанной дорожки.

И то ли показалось ему… то ли нет, но чуть в стороне тьма будто шевельнулась и сдвинулась… Да. Что-то знакомое почудилось в высокой худой фигуре… точно — Иван. И Алексей легко выдохнул, мысленно поблагодарив жену Демьянцева, случайная мысль о которой помогла избежать очередной ошибки.

«Первое дурное» для Алексея схлынуло не скоро…И он был заточен на счастливый брак. И как мужик, глава новой семьи, просчитал все за и против, и «за» сильно перевешивало.

По прошлому опыту он знал, что бедность семейному счастью не способствует, потому что не всех она сплачивает и мобилизует на поддержку и бережное отношение друг к другу. Им с Леной бедность не грозила. Этот негативный фактор исключался.

Семейный опыт родителей жены говорил о том, что должна быть общность интересов или хотя бы заинтересованность друг в друге, а не только постель и сосуществование рядом. Алексей учёл и это. Пчёлами Лена не заинтересовалась, но она — искусствовед? Хорошо — во время ночных бдений в качестве дежурного администратора он штудировал труды о живописи, музыке и скульптуре, заучивал имена композиторов и знаменитых художников. Старался быть в курсе последних выставок, концертов и премьер, и внимательно изучал рецензии на них, чтобы уметь поддержать разговор о предмете. Это не было ему в тягость и воспринималось, как самообразование и повышение культурного уровня.

Он тянулся изо всех сил, стараясь соответствовать и быть интересным для Лены. Потому что так и не понял — почему она выбрала именно его, вдруг обратила внимание и стала дарить его ему, явно показывая, что он нравится? После свадьбы он поверил в свое счастье, а вот понять так и не смог. Но сразу было ясно, что у них тот самый случай, когда один любит, а второй позволяет себя любить, и его такой расклад пока устраивал. Хватало уже того, что Лена разрешила быть рядом и щедро отдавала себя. Он верил, что со временем всё будет и для этого работал над собой.

И начал он это делать еще когда пообещал богатому дядьке в машине с водителем, что завяжет с матом. Отец часто выражался в сердцах, а когда их с мамой не стало, Алешка почувствовал себя страшно одиноким и очень самостоятельным — взрослым. Потому что и горе ему досталось огромное, которое впору снести только большому и сильному. Мат казался самым ярким и пока единственно доступным для него показателем взрослости — в селе яростно матерились почти все мужики.

— Мат — от косноязычия, — коротко отметил дядька, предложивший называть себя дядей Романом. Ответ «Да ну, нах…», произнесенный подрагивающим от слез детским еще голосом, его не устроил.

— Что такое косноязычие, знаешь? — поинтересовался он, — не знаешь… Тогда так, — задумался и объяснил, как мог: — Когда по речи определяешь кто перед тобой — человек или быдло. Понятно? Человеком можно и нужно оставаться даже в немыслимых трудностях. Это касается не только мата. Ты знаешь, например, что директор городской хлебопекарни в блокадном Ленинграде умер от голода? Умирать возле еды голодной смертью и не украсть ни крошки было намного труднее, чем вот тебе не материться сейчас. Поэтому давай… начинай с малого. Пока это единственный твой недостаток, Алеша — скудный словарный запас. Нет у человека слов или не хватает времени, чтобы грамотно выразить свою мысль, вот он и изъясняется грубыми возгласами.

— Мой папка был не косноязычный! И не быдло! — взвился мальчишка.

— С этим, может, я и перегнул. А твой папка… у него была трудная жизнь, а мат, бывает, только на миг делает её легче, но не улучшает, согласись? Пока ты ещё не взрослый, я постараюсь, чтобы причин материться у тебя не было. И ты постарайся, чтобы при разговоре с тобой все понимали, что ты из достойной семьи. И просто время для нее было трудное… Не педагог я, Семен Степаныч, совсем не педагог… да и не оратор тоже, — пожаловался тогда Спиваков пожилому водителю.

— Да нет, нормально, — хмыкнул тот, — я все понял. А вот как Алексей — не знаю.

— Понял и я тоже — не хуже вас, — обиделся мальчик, — мамка по губам била за матюги.

— Ну, это крайняя мера. Мы постараемся без этого. И без мата. А то у Ленки уши завянут, я уж не говорю о Львовне, — хмыкнул мужчина, — обещаешь попробовать?

— Ладно…обещаю, — ради того, чтобы не завяли Ленкины уши, Лешка готов был на многое.

А потом было то — дурное… совсем дурное. От Ленки его несло… сносило от всего в ней, вело… от ее вида, запаха, от чувств, которые поднимались в нем из немыслимой глубины — немыслимые. После свадьбы в нем сразу же проснулся ярый собственник с психологией дикаря — мое! В пещеру! И там — любить ее до своей и ее полусмерти, до усталой дрожи в конечностях, до невидящих глаз! Потому что в них была только Ленка. Тогда он под пытками не смог бы рассказать, даже что ел или пил в этот день. Все мысли — с ней и о ней.

— Ну, может, что-нибудь и получится из этого эксперимента, — ворчал Спиваков, наблюдая начало их семейной жизни. Ленка тоже цвела, всеми способами соблазняя и так потекшего мозгами молодого мужа: улыбки, позы, томные взгляды, жесты… Алексей не спускался с седьмого неба сутками.

— А почему это ты фамилию мужа не захотела брать? — сурово допытывал дочку отец.

— Турчак? Ты серьезно, папа? — хохотала та, а Лешка глупо и расслабленно улыбался рядом.

— Дети твои будут Турчаки, а ты что — Спивакова?

— Какие дети — о чем ты? Нормальные люди сейчас раньше тридцати о детях даже не думают, — отрезала тогда дочь. И Алексей с ней согласился — о детях и ему тогда не мечталось. В ход шли самые надежные таблетки и даже презервативы.

А потом Лена нашла для себя новое увлечение, которое вскоре стало ее профессией — составление парфюмерных композиций для новых ароматов. Началось все с того, что оказалось — есть возможность заказать «свои духи», индивидуальные и неповторимые. Тогда и выяснилось, что у нее уникальный нюх. А еще — исключительная способность улавливать тончайшие оттенки запахов, раскладывать ароматы на составляющие и компоновать, создавая шедевральные вариации. Это ощущалось настоящим искусством, да им и было, наверное. Алексей радовался, что она нашла свое настоящее призвание.

— Лёш-ша, — тесно прижимаясь, с придыханием рассказывала ему жена: — Ты представляешь — Клеопатра сама составляла духи для себя и эти экзотические и изысканные ароматы стали частью магического шарма царицы!

— Не думаю, что это имело такое уж… большое значение, — бормотал он, жадно заглядывая в сияющие вдохновением Ленкины глаза.

— Что ты?! А знаешь, что духи, которые готовят из одних и тех же цветов, но собранных в разное время, имеют разные запахи? А синтетические определенной марки всегда пахнут одинаково?

Теперь Алексей копал в интернете и об ароматах. И знал уже о Клеопатре… и еще много чего. А еще он получал нужное образование и работал… работал, и рад был радоваться (каламбур) уже тому, что выкроил время, чтобы подольше побыть с женой.

— Хватай её и в роддом скорее, — озабоченно хмурился отец, — оно, конечно, хорошо — всё это… Ты из куклы человека, можно сказать, сделал и за это поклон тебе — мужик! Но ты для неё живешь, Лёша, а когда уже она для тебя станет? Заземлить её нужно, напомнить, что не Клеопатра она… Детей вам пора, а то я могу и не дождаться. А?

Мысль эта поселилась и в голове Алексея, она показалась очень своевременной, потому что Лена отдалялась от него. Ему все чаще казалось, что эта её одержимость работой есть что-то болезненное и даже ненормальное. Повторялась та же история, только не с детской модой, а с духами.

Лена стала не только популярна — популярность это просто дань моде. Она становилась известна и это уже была дань её заслугам. Популярности и денег ей было мало, успех она понимала иначе — известность и слава. И внешность способствовала… А Лёшка постепенно и неумолимо терялся… терялся на фоне всего этого. Или не он, а его теряли, переставая нуждаться и это становилось всё заметнее. Тогда он, как и Ленкин отец, заговорил о детях, на что получил ответ, который слегка огорошил его:

— Ты нормальный? Действительно хочешь растянутое пузо и грудь, сраные пелёнки вместо духов, дикие вопли и бессонные ночи? Мне двадцать восемь, дорогой, и я не для того выходила замуж.

— А для чего? — осторожно уточнил он.

— Не важно, — пошла на попятную молодая жена.

— Лена, а для чего тогда? Я думал — по той же причине, что и я, то есть по любви.

— Это само собой, но детей пока не будет. Потом, ладно? — ластилась она.

А он, ошарашенно вникая в явный и скрытый смысл её слов, первый раз не почувствовал в себе отклика. И впервые ощущал какое-то неудобство и неловкость, принимая её ласки. Улавливал фальшь, как она — едва слышный аромат. Такой… тщательно скрываемый, тончайший нюанс неискренности и неестественности. Да просто! Он будто со стороны увидел, как искусно им манипулируют, используя все подручные средства — красоту, ум, талант к игре и его любовь тоже — как средство.

Нет, он не разочаровался сразу же и не перестал любить в тот же миг. Просто открылись глаза и стали видеть всё, как оно есть. И семейная жизнь потекла «на автомате». Позавтракав, расходились по работам. Где-то там обедали. К ночи возвращались в чисто убранную домработницей квартиру и ужинали тем, что она приготовила. Душ, спальня… В общем и целом, неплохо жили — и вечером было о чем поговорить, и в спальне не только спали. Больше ничего не выясняли и не предъявляли, словно поговорив тогда, поставили точку. На чём и насколько жирную — ещё предстояло выяснить.

А потом Лена вдруг засуетилась… всполошилась Галина Львовна. Сразу забеспокоились и мужчины — отец и муж, и потребовали ответа — в чём дело? Почему — слезы и нервы? Зачем вдруг большие деньги и необходимость поездки за границу? Так стало известно о климаксе.

Алексей, конечно, расстроился, но в основном — за Лену. Ничего трагичного в случившемся он не видел — знал нормальные и вполне счастливые семьи совсем без детей или взявших малышей из детского дома и благополучно вырастивших их. Кроме того, ещё возможно было гормональное лечение. И не сказать, чтобы сам он так уж стремился стать папой.

Потух не он, а несостоявшийся дед, но как оказалось, совсем по другому поводу.

— Теперь готовься, сынок — начнется самое страшное. Надо знать баб…

— Да что начнется? Я поговорю с Леной, успокою…

— Ну, поговори… поговори. Только я проходил уже и знаю… И сбежал от этого в работу и Ленка у нас уже была. А ты же бегать не станешь? Вот на тебя оно и рухнет.

Рухнуло — началось…

Когда человек здоров, он может быть недоволен какими-то посторонними вещами, но направленность своего недовольства оценивает более-менее адекватно. А когда болен… уже зависит от человека.

— Держись, Лёшка, — подбадривал его тесть, — или беги куда глаза глядят, потому что никуда оно не делось — притушил ты немного отношением своим, любовью, — неловко хмыкал он, — а сейчас всё из неё и полезло — то, что Львовна вложила. Но на шесть лет её хватило, а это много, Лёша. И за это поклон тебе. Может и наладится ещё… сейчас медицина шагнула далеко вперед и деньги у нас есть. Только, сынок… не бросай меня в старости. Ну… это если придется, конечно, — неловко отворачивался тесть.

Не наладилось. Гормональной терапией слегка отсрочили и только. Что-то не срослось, что-то там не складывалось. А потом был очень серьезный разговор и всё стало предельно ясно. Лена ответственно лечилась не для того, чтобы стать матерью, а потому, что боялась раннего старения. О детях речи не шло вообще.

— Не все видят в этом своё призвание и счастье, Лёшенька. Так почему я должна принуждать себя, скажи мне, пожалуйста? Ну, хочешь…? Пускай тебе родит кто-то еще. Что ты так смотришь? Что я такого сказала? Искусственное осеменение и суррогатная мать… или это уже будет не суррогатная? — задумалась Лена.

— Почему — не ты? Тогда давай это будут твои клетки? Причина же в том, что беременность испортит внешность? Хорошо, я согласен на суррогатную мать, но ребенок будет наш.

— А вот с этим проблема, дорогой, — печально улыбалась жена, — во мне нет этих клеток или же их количество совершенно ничтожно. Выделить их — огромная проблема. Помнишь меня в самом начале лечения? Так вот — это мелочи. Здесь последует такой гормональный удар…! И безо всяких гарантий.

— Я не детей хочу, — пытался объяснить ей Алексей то, что чувствует. Это было трудно, но правда была еще и в том, что и в нём тоже до сих пор не проснулась эта таинственная и необъяснимая тяга к отцовству.

— И я очень тебя понимаю, — подхватила Лена, — все эти «пора», «как у всех», «продолжение рода» и всё, чем проел мозг папа… Я рада, что и ты понимаешь — радость жизни не только в детях.

— Но ты согласилась на суррогатную, — не понимал Алексей.

— Чтобы ты успокоился, милый. Захочешь и будет тебе твой ребенок, будешь заходить к нему и радоваться. Наймем няньку…или двух.

И Алексей вспомнил слова тестя — «если она сама не захочет… контролю не подлежит». Поэтому и не стал выяснять — правда ли, что выделить её яйцеклетку — почти неразрешимая проблема? Нет так нет, а может и правда — у некоторых людей генетически отсутствует инстинкт материнства и отцовства. Значит, пускай будет так. Он и сам схватился за мысль о детях, только чтобы вернуть Лену в семью, привязать их общим ребенком. Значит, нужно пытаться как-то иначе.

Чем могла грозить явная эмоциональная отстраненность Лены, он не задумывался. Наивность? Скорее всего. Наверное, тогда он ещё недостаточно повзрослел. Он не был её первым, и ничего страшного в этом не находил. Нормальным считал и то, что за своей влюбленностью ещё с детства других не видел и Лена так и оставалась его единственной. Их постель, казалось, устраивала обоих. А что случаться она стала реже, тоже было объяснимо — никто не может гореть страстью всю жизнь, накал её постепенно снижается и приходит к норме. А ее он гуглил — пара раз в неделю. Хотелось чаще, но Лена первая указала на эту норму, и он… прогуглил. Да — среднестатистическая норма.

Слепое обожание все-таки уже схлынуло, и Алексей отлично понимал, что им продолжают манипулировать. Но ограничения казались не слишком жесткими — вполне терпимыми.

А потом он получил фото… И больше того — съёмку, где его жена была в постели с другим мужчиной. Что чувствовал, вглядываясь в видео — понятно. Но также был в курсе… знал о дипфейках — видеороликах, где одно лицо подменяется другим с помощью алгоритмов машинного обучения. Ещё несколько лет назад такие видео получались топорно и вызывали, по большей части, только смех. Но технологии эволюционируют! И Алексей нанял детектива. И съехал потом в 2012 номер, зарезервировав его за собой.

И пустился во все тяжкие, особо не выбирая методы. Были у него любовницы и из персонала, и клубные девочки. Он узнал много нового о сексе, научился сбрасывать в нём негатив — с другими женщинами, загнав глубоко внутрь себя воображение и те чувства, что ещё оставались к Ленке.

У них даже разговора не было — он просто оставил на столе все то, что нарыл сыщик и ушел. С тестем тоже не объяснялись — тот не требовал от Алексея отчета и не интересовался его семейными планами. Понимал, наверное, что шевелить всё это сейчас не стоило — могло стать только хуже. Пусть разбираются сами. Он знал случаи, когда люди оставались вместе и неплохо жили и не после такого…

Первый год Алексей не выдерживал — костерил себя последними словами, мучился и рефлексировал потом, но тянуло так…! Иногда он возвращался домой и потом уходил опять. Лена вела себя, как ни в чем ни бывало — была ровна и приветлива. Они даже переспали разок и потом ему было плохо настолько… проститутки показались наивными Красными Шапочками. Потому что Лена отпустила себя, больше не таясь от него.

— Не хочешь? На самом деле? — немного наигранно удивилась она, когда Алексей, невнятно что-то проворчав, резко отстранился от неё на следующий день: — Ну ты же знаешь — гормональный сбой… и, чтобы вызвать в себе желание, требуются усилия и помогают в этом более… изысканные методы. Ты не мог мне этого дать, и я искала на стороне. Сейчас ты стал… опытнее, дорогой. Зачем-то же вернулся в наше гнездо?

— Мне так удобнее, — коротко ответил он. И это была правда. Разнузданный секс быстро осточертел, оставляя ощущение опустошенности не только в яйцах. А ещё рядом появились охотницы — настоящие специалистки своего дела с серьезными намерениями. Им мало было разовых встреч и нужны были минимум — отношения. Для начала. Такие женщины были навязчивы, их потуги соблазнить дико утомляли. И ещё начались неприятности на работе. Не стоило там по-мужски «следить»…

Он стал жить дома. На Ленку стало почти все равно. Отстраненный уже взгляд на неё неожиданно позволил увидеть больше, чем когда-то затуманенными любовью глазами. И он взрослел… стремительно взрослел, проходя через медленный развал семьи и мучительное умирание своей любви.

Смотрел, наблюдал и понимал, что и сама Ленка до чертиков несчастна и что ей смертельно надоело играть роковую женщину. Ей будто вставили в свое время чип с такой программой, и она механически отрабатывала её. А теперь отчего-то решила, что при нём можно отпустить себя и в этом тоже, и если бы не брезгливость и четкое понимание, что пути назад нет, то кто знает? Такой она точно нравилась ему больше — спокойная, тихая, естественная и будто даже немного уставшая от себя и такой своей роли.

Дома ему было удобнее, привычнее и даже безопаснее, но все равно очень трудно поначалу, а порой даже тяжко. И видеть, как она гробит себя, и чувствовать себя непонятно как, не понимая — что он тут делает вообще? Зачем и почему еще здесь? Почему просто не ушел в свои луга — к пасекам, которых развил целую сеть, охватив ими почти половину области? Он мотался и туда, и даже оставался ночевать… только перемена мест не меняет ничего, если нет покоя внутри. Но все равно — пчеловодством он стал заниматься более плотно, тратил на него больше времени. И снова возвращался в «Музыку» и общую с Леной квартиру — большую, стильную, максимально благоустроенную. Понимал, что всё это тоже имеет значение — привычка большое дело, а он успел привыкнуть к комфорту. От этих мыслей было ни жарко, ни холодно. Он просто тянул жизнь, как лямку.

Зачем — не объяснить было даже самому себе. Жалость? Такое могло быть — убого выглядели эти ее поздние приходы домой, запах алкоголя, легкий беспорядок в одежде. Голову она держала высоко и смотрела прямо, но и это… и даже красота ее сейчас ощущалась жалко. И весь ее независимый вид вызывал в нем одно только чувство — собственного бессилия. То безразличного и усталого, то острого и яростного — душного какого-то. Или дело было не в странной необходимости хотя бы как-то контролировать и наблюдать Ленку, а это он сам настолько жалок и слаб, что можно по нему вот так легко — грязными ногами?

Или не было у него другого места, которое хоть как-то чувствовалось бы домом? Или не хватало характера разрубить все одним махом раз и навсегда? Иногда нервы не выдерживали и тогда он уходил к отцу — в любое время, хоть и среди ночи. Говорить в таких случаях им было не о чем, но Алексею казалось, что рядом с этим сильным мужчиной ему становилось чуть легче. Да и из дому он выскакивал только тогда, когда просыпалось дикое желание схватить и встряхнуть ее, заставить прийти в себя насильно — пощечинами и матами, или вообще — придушить, чтобы его перестало, наконец, мучить всё это. А позже просто — утомлять и привычно раздражать.

Скорее всего, со временем Лена оценила такое терпение и опять стала тянуться к нему — не в постель, а скорее — за теплом, что согревало её раньше. Но находила только ровное отношение, некоторое участие и обманчивое ощущение стабильности. А может, её уже не устраивал успех где-то там, мало было признания и славы, и захотелось опять почувствовать себя любимой, а не просто желанной другими мужчинами? Алексей дать этого уже не мог, и похоже было на то, что рядом с ним она просто отдыхала и снова искала… искала…

А потом — нашла.