Глава 16

Вадим шел встречать нас. Не ждал в кабинете, а поспешил навстречу. Пускай и не мне, а Янке — ее он подхватил на руки и целовал в щечки, бормоча:

— А вот и папина козуля приехала… Поскакала-поскакала и вернулась.

Янка изворачивалась в его руках, просясь на пол, а когда попала туда, весело запрыгала — как козочка или «козуля». Так, смеясь, называл ее раньше Вадим. Давно это было… В то самое время мало внимания доставалось не только мне, но и ей, а если что и было, то так… вскользь, что ли? Чмокал, опять совал в руки игрушку, которую она выронила, спеша к нему, спрашивал что-то — часто одно и тоже… Видно было, что мыслями он не здесь, даже если приходил с работы, когда Яська еще не спала.

Сейчас наша «Козуля» радостно прыгала, а мы улыбались, глядя на нее. Что будет непросто, я догадывалась и раньше, а сейчас то самое чувство вины и стыда, при помощи которого мною «легко манипулировать» не давало толком рассмотреть Вадима, прямо взглянуть ему в глаза. Но то, что он не стал тупо сидеть в кабинете, показывая характер и выдерживая заданный в телефонном разговоре тон… от этого повеяло неясным теплом, это немного успокаивало. Даже появилась надежда, что не обязательно мы будем общаться как судья и преступник.

А нет…похоже, надеялась я зря. На Янкины вопли и топот стали выглядывать из кабинетов сотрудники, которые не уходили на обед, и Вадим быстро стер улыбку с лица, молча подхватил дочку на руки, развернулся и пошел к своему кабинету. И ни слова мне. Я шла за ним, здоровалась, улыбалась… Эта приклеенная улыбочка досталась и Вадиму, когда я шагнула в его кабинет. Вспомнились слова Валентины — «кобелировал неприкрыто, нагло, напоказ». Наверняка сотрудники были в курсе и обсуждали, сплетничали… Осуждали или понимали его?

Отвела глаза, сжала губы… «держала паузу», чтоб ее! Но плакать расхотелось. И Янка дала мне время успокоиться — висела на шее у папы, щебетала свой коронный стишок. Я отошла к окну и ждала, когда она притихнет и даст нам поговорить.

— Присядь, — прозвучало за спиной… для меня, конечно же.

— Я постою. Нервничаю сильно… извини, — обернулась я и осталась стоять, опираясь поясницей о подоконник.

— Тогда не будем затягивать, — опустился он на диванчик и развернулся ко мне. Сидя в большом кресле, которое Вадим поднял для нее и старательно высунув язычок, Янка чиркала красным фломастером по раскрытому альбому. Новенькая семицветная пачка лежала рядом на столе — ждал, готовился к нашему приходу.

— Ты хороший отец, — как-то сами собой нашлись слова, — можешь ты сказать обо мне то же — что я не самая плохая мама?

— Я не собираюсь отбирать у тебя Яну, если ты подводишь к этому, — прищурил он болотные с карими крапинами глаза — как и у дочки.

Я смотрела на него и не понимала, что чувствую — когда обнимал и нес Янку, защемило в груди — от сожаления, жалости? Непонятно к кому… Теперь же становилось страшновато, потому что во взгляде его не было ни капли тепла — жесткий, прицельный, как у стрелка… или судьи — похоже, что все-таки немилосердного.

— Я и не отдала бы ее. Но все равно — спасибо.

— Это моя добрая воля, Кс…ения, — споткнулся он на моем имени, — захотел бы — отобрал. Но ты действительно хорошая мать, именно поэтому на первом месте у тебя должны быть интересы ребенка. Таскать ее по чужим квартирам неразумно — у нашей дочки есть дом, там ее одежда, игрушки, привычная обстановка. Поэтому твои слова об Урале… объясни мне их, пожалуйста.

— Это мой выбор, Вадим, — начала я тем же тоном, — мне не нужна твоя квартира, ты купил ее еще до свадьбы. И на каких правах я жила бы там? — сцепила я руки, нервно сминая пальцы.

— Матери моего ребенка, — свободно откинулся он в кресле, — и я смогу часто видеться с Яной, иногда забирать ее к бабушке…

— У тебя будут свои ключи… само собой, да? И я не смогу запретить тебе прийти, когда для меня это будет нежелательно, потому что неудобно же — квартира твоя, — дрогнул предательски голос, — а если я когда-нибудь снова захочу семью?

— Значит, следующего мужа выбирай тоже с квартирой. У тебя была семья! — чуть подался он ко мне.

Янка замерла и насторожено посмотрела на него, потом на меня: — Мамацька?

— Да, детка! Мы громко разговариваем с папой, все хорошо… рисуй, — подошла я к ней, — о! Какие красивые линии получаются. Рядом еще зеленую и синенькую проведи… У меня не было семьи, Вадим, — подняла я голову от исчирканной красным страницы альбома, — все те полтора месяца — до отъезда к маме. Я очень старалась, чтобы она была. Уговорила себя, что твои… нежности по телефону с другой женщиной мне просто послышались. Ты же не мог так поступить со мной — за спиной, исподтишка, как вор и предатель. А ты тогда смотрел и не видел меня — что я всегда накрашена, причесана, красиво одета… для тебя. Новое белье… комплект — розовое с серебром, тот фасон, что ты когда-то хотел — развратный… фасон, — давила я в себе слезы, — ты хоть помнишь его… на мне?

— Да, — скрестил он на груди руки, с вызовом глядя мне в глаза.

— И какие там трусики? — криво улыбнулась я.

— Это в них ты… с-с первым встречным? — задушено прошипел он, быстро взглянув на Янку.

— Не по-омнишь, а я в них глупо лезла тебе на глаза — в нашей спальне… постели, — буквально замутило меня от ненависти в его глазах.

— Я все видел, — играл он желваками, — и все помню. И даже хотел…

— Только не меня, да? — задохнулась я тем же — ненавидела его сейчас так же сильно — сильнее! И если бы не Янка! Всплыли в памяти Валины советы, и я постаралась взять себя в руки: — Я уже в курсе, какой была… твоя женщина. Давай не будем собачиться… пожалуйста. Я сделала большую глупость и на прощение не рассчитываю… не нужно, но и ты не такой безгрешный, каким хочешь казаться.

— Я доказал, что понимаю это, когда встал перед тобой на колени, Ксюша, — шипел он, — смешно это было, да? Когда я жался к тебе своими рогами, вымаливая прощение? Забавно? — тихо засмеялся он… страшно, неестественно. Кажется, даже губы побелели…

В тихой панике я нашарила рукой Янку, подвинула и села за стол, подтянув ее к себе на руки — зашумело в ушах. То самое состояние… я прикрыла глаза, пережидая его. Нужно пойти к врачу, в ближайшее же время… Посторонние мысли чуть отвлекли, даже дали нужные силы — совсем капельку, а мне и не нужно было много. На что-то сильное и правильное я вряд ли была способна в принципе, но сосредоточиться на его словах и хотя бы попробовать ответить стоило. Я постаралась вспомнить те свои ощущения:

— Страшно было, Вадь… я испугалась, а еще я тогда поняла, что ты мне врешь. Потому что… что же нужно было натворить, чтобы извиняться на коленях? Не просто переспать, а… раз в сто хуже, наверное? — шептала я в волосы дочке. Нос заложило, горло пересохло и саднило. Янка послушно повторила, продолжая рисовать: — Сто-о…й-йя… р-раз-з.

— Да, молодец, — поцеловала я ее головку, цепляясь за родное тельце, как за спасательный круг.

— Но еще страшнее было, когда я снова услышала в телефоне ее имя, а потом женский голос. Неважно… — махнула я на него рукой и прокашлялась: — Забавно другое — как я играла в семью эти месяцы: готовила твои любимые блюда, намывала, наглаживала… и все это — с рогами. Носила же я их, Вадь, и ничего… старалась не задеть тебя ими. Чтобы не заговорил об этом, не ушел… чтобы не узнать правду… нечаянно. Может одумаешься… думала.

— Я говорил правду — я тебе не изменял, — гневно дрогнул его голос.

— А весь город думает иначе. И я тоже зря, наверное, как тать — под покровом ночи, — необъяснимо поднималось во мне что-то злое и неустрашимое, — не подумала… надо же. Нужно было, как и ты — открыто, и потом вообще промолчать, да? Сделать вид, что ничего такого.

— Не как… а как шал… как последняя…! С таксистом! В грязной машине, — тихо рычал он, вцепившись в подлокотники кресла побелевшими пальцами.

— А таксисты тоже люди, Вадь, и не-ет, — дрожа от волнения, быстро гладила я Янку по плечику, — я ценю себя выше, чем ты — «Сюита», Вадим — шикарный номер, внимательный мужчина. А ты водил туда свою…? Должен тогда знать… Так — стоп! — вздернула я руки — пальцы немели, подрагивали, как и губы.

— Хватит. Продолжим так — испугаем Яну. И вообще — ей скоро на горшок. Пора заканчивать. Нам нужно составить договор… соглашение…

— Тварь… — тихо и потерянно прошептал мой муж, — подробности были обязательны? Может еще и…?

— Сам ты такой, Вадь, — почти спокойно уже ответила я, — а я теперь понимаю, почему ты сказал — подробностей не будет. Спасибо, что пожалел меня тогда. Они же так сильно ранят, да?

— Была влюбленность и только, — резко вскочил он и прошелся по кабинету, — сейчас, после всего, что сказала ты, мне нет никакого смысла врать — было затмение, влюбленность в женщину исключительной красоты и достоинств. Но я выбрал семью — вас с Яной. Это было непросто, но я выбрал вас!

— А на…?!

В дверь стукнули, она открылась и заглянула женщина-секретарь. Я запнулась на нехорошем слове, мысленно поблагодарив ее и поздоровалась задушенным голосом:

— Здравствуйте, Людмила Григорьевна.

— Здравствуйте, Ксения, — чуть замялась она, — Вадим Сергеевич, через десять минут подойдет Сиренко, у вас назначена встреча.

— Хорошо, — отвернулся Вадим к Янке, — прикройте дверь, пожалуйста.

— Если там такое совершенство, — горько хмыкнула я, — так на фига тебе сдались мы?

— Она хотела забрать у тебя Яну, не только меня — все дело в этом.

Не было слов… Я помолчала, опять хмыкнула.

— А я так и отдала бы… И что — пожалел меня? Из-за этого вы и расстались? Так себе… версия, извини. Влюбился? Врал, значит, перед нашим отъездом. А зачем врал, что любишь меня? И как бы мы жили после этого?

— Я все обдумал, переосмыслил… разочаровался в ней, если хочешь! Не врал. Хотел, чтобы у нас все, как было раньше. Но теперь все изменилось, — посмотрел он на Янкин рисунок и погладил нашего притихшего ребенка по голове: — Умница. Я — против вашего отъезда.

— Все равно мы уедем. При разводе с ребенком есть условие — свое жилье, работа и нормальный доход у того, с кем он остается. Мое жилье на Урале, а работу я найду, когда выйду из декретного — финансисты всегда востребованы…

— А еще алименты… ты же рассчитываешь на алименты? — процедил он.

— Само собой, Вадим. Но если ты скажешь, что не будешь их платить Янке, я не стану требовать. Помощь нам обещал мамин муж — достойное содержание. Он называет меня дочкой, а их мужчины считают своим долгом заботиться о семье, тем более — о своей крови… Валентина обещала, что процесс я выиграю. Она костьми ляжет, но выиграем.

— И не факт… — глухо отметил он, — я не соглашусь с отъездом Яны.

— Что — оформишь на меня квартиру? — удивилась я, — я не собираюсь никак от тебя зависеть.

— Оформлю на тебя квартиру, — подтвердил он.

— Спасибо… — помолчала я, — только я все равно уезжаю, Вадим, так что — не нужно. И не собираюсь лишать Янку папы — есть скайп, еще есть отпуска — твой и мой, и кроме этого… раз в месяц или два ты сможешь прилетать к ней на выходные — если захочешь. Деньги не такие большие — для тебя вообще не проблема. И я буду звонить… мы договоримся, как часто. Раз в неделю? И рассказывать тебе о ней — все. Я не останусь тут, извини… а уж в твоей квартире — тем более.

— Мама хотела увидеть Янку, — глухо произнес Вадим, внимательно глядя, как та выводит свои каракули.

— Твоя мама тоже может видеть ее на скайпе. Я знаю, что она любит Яну… по-своему — раз в месяц ей хватало.

— Я настаиваю… сейчас возвращайся, пожалуйста, домой. Мать Марины тяжело больна — диабет, трофические язвы… ты там лишняя. Хотя тетка она хорошая и будет убеждать в обратном, — говорил Вадим короткими, рубленными фразами, все так же не глядя на меня: — Я уже перевез кое-что из вещей к родителям — месяц потерплю, потом будет видно. Подумай о Яне, ей лучше будет дома. Без предупреждения приходить не стану — не беспокойся.

Я тоже смотрела на нашу художницу… думала. Маринкина мама была одета в широкие брюки и вполне возможно, что под ними повязки. И, скорее всего — да, мы мешаем — даже самые дорогие гости, это всегда суетно. Можно было прямо сейчас сорваться на Урал, чтобы облегчить себе жизнь и избежать нервотрепки, но Валентина не советовала — лучше мне присутствовать на суде. Судья должен видеть меня, могут возникнуть вопросы…

— Хорошо, Вадим. Я подумаю. Если что — Марина нас отвезет.

— Рад, что ты умеешь мыслить разумно.

А раньше не был уверен в этом… и исключительной во всех отношениях не считал. Может так оно и было, доказывать что-то свое и бодаться с ним дальше не было сил, я чувствовала себя выжатым лимоном. Но ни разу не жалела, что этот разговор случился — в первую очередь он нужен был мне. И понятно, что только из-за Янки мы вели себя более-менее цивилизованно, и если бы не наш маленький миротворец…

Вечером я так и не смогла внятно ответить Марине — зачем? Зачем, в смысле, я пошла на эту встречу, если все полномочия по разводу уже делегированы Валентине? Я не знала сама. Может, из-за Янки? Вадим все-таки папа и что бы ни было дальше — им и останется. Все остальное почти не касалось его и та ночь в гостинице в том числе. Наша семья закончилась раньше. Или просто мне не хотелось открытого конфликта и противостояния? Не хотелось становиться врагами или уподобляться бойцам на ринге? Вадим был виноват, виновата я…

— А зачем отказалась от квартиры? Ты ненормальная? Не нужно тебе — нужно ребенку. С чего вдруг такая щедрость?

— Я не смогу. Там постоянно будут толктись он и его родня — нужно и не нужно. Мама его точно — немой такой укор… вылазить не будет, воспылает резко… Она умеет быть такой — удушающе вежливой, максимально любезной — до умственного ступора и холода в кишках. Дано человеку — одним взглядом сравнять с плинтусом. Нет, мне нужно пожить одной — самой, без никого.

— Попахивает откровенным мазохизмом, извини, — не понимала Марина, — ты осознанно создаешь себе трудности, хотя их можно избежать. Осознанно или нет, а? Ты понимаешь, что делаешь?

Я перевела все в шутку, тему замяли…

А ночью меня будто толкнули — проснулась и широко открыла глаза… дошло, пришло объяснение всем моим метаниям и хотелкам. Тихонько, чтобы не разбудить сопящую Янку, поднялась с постели и подошла к окну. Хотелось пить, но бродить ночью по чужой квартире показалось неправильным… Завтра мы с Яной на время переедем к Вадиму, сейчас я уже не боялась ничего — ни его, ни суда… чувствовала себя достаточно сильной, а может и была уже такой. Я смотрела на улицу — в свете фонарей асфальт блестел от недавнего дождя, будто его намазали маслом. Световые блики притягивали взгляд, почти гипнотизируя. Мне хорошо думалось…

Может Маринкины слова прокрутились в голове и вызрели там этой ночью — хмыкнула я, но сейчас меня просто распирало от радостного понимания и готовности, азарта даже — мне необходимы были трудности, о которых она говорила. Пускай это действительно похоже на мазохизм и на первый взгляд глупо и бессмысленно… но меня просто захлестывал этот дурной, непонятный энтузиазм, когда я представляла, как буду справляться со всем сама. Буду сама за себя и все обязательно смогу, я же многое умею! Я смаковала эти мысли, уже внутренне готовясь к той — лучшей жизни.

Чего хотела добиться этим — искупления для себя, какой-то встряски, подвижки? Останься я здесь и, по ощущениям, барахталась бы в той же вате — более-менее благополучно, но под гнетом своей вины и в обстановке, где все напоминает о ней и моем сокрушительном фиаско. Хотя сейчас я отказывалась признавать его — я тоже уникальна и исключительна — для мамы, дочки… своих детей.

Мы будем жить с Яной и ее сестричкой или братиком. Сейчас второй ребенок уже не казался чем-то страшным. Наоборот — у меня их будет двое, как я и хотела всегда. Мужчина? Нужен не был. Я стану исключительной для самой себя — не для мужиков, а все они пускай … путешествуют лесом, ловят там свой эталон! Вадим, Слав, даже Виктор… Валентина не ярилась бы так, будь он совершенно чист — это понималось сейчас. И надеяться, ждать, что найдется кто-то, как Джаухар — увидит меня, поймет и оценит… я не собиралась. Главным призом моей жизни будет не мужчина — с ними не сложилось, да и ладно!

Двое малышей… это обещало трудности просто заоблачные, нереальные, а я уже радовалась им — буквально вибрировало что-то внутри, радостно рвалось наружу — действовать, решать самой, добиваться самой — максимально самостоятельно. Я не собиралась принимать ничью помощь, кроме положенных по закону алиментов Вадима. Они пойдут на самый лучший — элитный из элитных детский сад для Яны.

Вадим сегодня сказал жуткую для меня вещь… мне трудно будет оправиться от этого, снова поверить в себя, как женщину — «поднять свою самооценку» и в этом плане тоже. Это уже не реально, просто невозможно. Значит, буду поднимать ее в другом — стану для своих детей лучшей на свете мамой — для Янки и маленькой фасолинки в моем животе — пока еще без ручек-ножек, но с молотящимся уже сердечком… как бурдючок — еще пока однокамерным. И к чертям всех мужиков и ее отца тоже — это богатство будет моим и только моим!

Жуткие вещи в ответ Вадиму говорила и я — «давая сдачи». Как ребенок — мне сделали больно, и я тоже замахнулась в ответ. А теперь нужно, чтобы это все получило смысл, а не осталось просто бессмысленным маханием кулаками.