Глава 17

Вадим смотрел, как закрылась дверь за его женой и дочерью. Стукнуло, раздались голоса — они немного поговорили с Григорьевной, попрощались… мячиком попрыгала по коридору Яна.

Ксюша вывела его из себя, превратила в рычащее животное, бешеного быка с красными глазами. Эти ее подробности… по телефону признание в измене ранило, но не так сильно. Тогда все случилось слишком неожиданно, он потерянно замолчал — растерялся, наверное, не был готов к такому. Что угодно и от кого угодно, но не от Ксюши. Такого подлого удара в спину он точно не ожидал. Даже мелькнула спасительная мысль, что она просто вымещает на нем свою обиду и все придумала. Но, восстановив в памяти тот разговор, понял, что нет — тон, голос, то, как она строила фразы…

До этих пор он ни разу не ревновал — никого. Даже тогда — как-то не осозналось до конца, что ли? И раньше он считал такую сдержанность счастливой особенностью своего характера. Понятно, что до встречи с Ксюшей у него были другие женщины. Но ни одна из них не сумела вызвать это дурное, дикое, бешеное чувство. Если появлялся повод или просто надоедали — сразу расставался и всегда цивилизованно, по возможности — красиво. Унизить женщину значит — нажить себе врага, это он знал на примере своих родителей.

Ксюша сразу стала ощущаться своей, собственническое чувство буквально захлестнуло его — он опекал ее, заботился, даже отслеживал вначале. Без особого рвения, но было… Знал и даже видел в своей практике слишком много хреновых примеров и никому не доверял безоговорочно. Ей — смог. Она никогда не давала повода сомневаться в себе, любила, сидела дома, ждала.

Ревность — удел слабых. А слабым до последнего времени Вадим не чувствовал себя. Сейчас же сидел весь пустой, будто выжженый изнутри. Лесным пожаром прошлись по душе обида, злость, непонимание, гнев! От боли всегда хочется избавиться — снять, вырвать с корнем, выплеснуть из себя, как отраву. Выплеснул — погаными словами… Защищался так — понял вдруг. Ставил барьер, отрицал, не принимал. Но как дошел до этого? Как отец когда-то… Он его ненавидел тогда за маму и не простил до сих пор, многие годы уже общался только по необходимости. Потому и мамины выходки терпел сколько мог — жалел ее.

Этим вечером, вернувшись в дом родителей, где собирался просто перекантоваться с удобством до окончательного выяснения обстоятельств — сон ночью, завтрак, поздний ужин, чисто, привычно… он понял, что любому терпению есть предел. Понял, что погорячился с этим — нужно было снять где-нибудь номер и не позволять выносить себе мозг, а мама это умела. И не всегда он мог дать ей отпор.

Она встретила его у порога и почти не отходила, отпустив только в душ да переодеться в домашнее. Потом позвала на кухню, и он с удовольствием согласился поужинать — оттуда шли такие запахи! Детства и дома… Ксения переняла многие рецепты свекрови и тоже вкусно готовила. Но вот эти мамины блины с мясом всегда казались намного вкуснее, или все-таки были… На кухню он шел с предвкушением — шел на запах. А потом началось…

— Я вижу — ты не совсем в норме, — заглядывала мама ему в лицо, — глаза будто неживые… выпей вот — корвалол. Пей, Вадим! Мужская корона не спадет — я твоя мать.

Выпил, скривился… встал из-за стола.

— Ты куда? Ничего же не съел!

— Было бы странно, мама — после корвалола, — раздраженно ответил он.

— Вадим… ты виделся с Ксенией. Говорил с ней? Ну, конечно же… что еще могло так вывести тебя? Рассказывай!

— Нечего пока. Я подал на развод, предложил ей квартиру, она отказалась — хочет увезти Яну на Урал. Предстоит процесс, — равнодушно доложил Вадим, надеясь, что ему позволят, наконец, просто уйти и отдохнуть.

— И дурак! Это я о разводе, сынок! — рявкнула мать и подтолкнула его к стулу опять: — Сядь. Все слишком серьезно, чтобы вот так, как ты сейчас… Я говорила тебе — держись за нее.

— Странно… быстро ты как перестроилась. Ты же никогда не любила ее, — заметил Вадим.

— А должна была? Слишком сильное чувство — любят своего мужчину, своих детей, но я не помню никого из своих знакомых, кто точно так же любил бы невестку. Это разные вещи, Вадим. К жене сына можно плохо или хорошо относиться, принимать или не принимать — я приняла, когда увидела, что она любит тебя, работает над собой, старается не позорить тебя своим поведением… — выслушай меня! — повысила она голос, увидев явное намерение Вадима уйти:

— Сядь! Я женщина, понимаю ее лучше тебя… давай поговорим об этом. Ты пойми одно — то время, когда еще можно что-то сделать, уже не повторится. Сейчас оно еще есть и поэтому бесценно — еще можно что-то исправить, а потом будет уже поздно. Ты же профессионал, просчитай, в конце концов, последствия. Что бы ты посоветовал своему клиенту?

— Клиенту я советовал бы, как максимально соблюсти свои интересы при разводе, — кривовато улыбнулся Вадим. Отвечал намеренно цинично, чтобы мать поняла, что ему не нужно это садистское копание в его и так разворошенных нервах.

— Видишь? А сам действуешь на эмоциях — даришь квартиру. Значит, эмоции эти сильны в тебе — по отношению к Ксюше.

— Ненависть, мама? — вырвалось почему-то с обидой.

— Очень сильное чувство, сынок. Не зря говорят…

— Хватит, мама, дай поесть и отдохнуть от всего этого!

— Отдыхать все будем в могиле, — отрезала мать, загораживая выход из кухни, — сейчас нужно спасать то, что еще можно спасти.

— Хорошо… — опять устало присел Вадим, — есть некие пределы, мама… которые я и сам не смогу нарушить — при огромном желании. Не смог… Ксения вышла за эти пределы. Быть с ней после другого мужчины я уже не смогу. Всегда буду помнить, что в ней был другой — внутри, во рту… Ты хочешь обсудить мои принципы? Отодвинуть эти границы не получится — для меня они жесткие, без допусков. И четкое понятие единственно недопустимого — физическая близость с другим человеком, я понимаю измену так и никак иначе. Все остальное я смог бы простить, постарался бы понять, изменить в свою пользу — влюбленность, неудачный флирт, нечаянную ошибку…

— Ты старше и умнее, сынок, почти на десять лет старше, я уже молчу про опыт… Отчаявшаяся девочка сорвалась и может это был последний выход для нее — не самый страшный, кстати, — отошла мать от двери и присела за стол напротив него.

— Отчаявшаяся девочка сорвалась не абы куда, мама, а в «Сюиту», в номер люкс! — подхватился Вадим, чтобы налить себе воды. Во рту стоял противный вкус корвалола.

— Научилась ценить себя, — качнула головой женщина, — добирала того, что, очевидно, не давал ей ты. Я тоже со временем прошла через это, ничего хорошего — поверь… Ты же мужчина… кстати, кто эта твоя пассия, может все-таки скажешь? Что за дворцовые тайны, Вадим?

— Ее уже нет — несчастный случай. Это была Елена Спивакова… если ты слышала о такой. Пассия? Не совсем, если следовать определению. Предмет желания и страсти — да, но не возлюбленная. Я и сам не знаю, что это было.

— Елена? Духи…? Каждая приличная женщина знает… слышала о Спиваковой. Ну… это сильно, конечно, — растерялась мать, — теперь хотя бы что-то понимаю — красивая, достойная женщина. С мужем, насколько я знаю, последние годы жила в гражданском разводе — сама как-то озвучила это для прессы. Там, правда, темная история со смертью…

— Ничего темного, мама, я интересовался… узнавал, — отстраненно доложил Вадим, — алкоголь, снотворное… больное сердце не выдержало. Я не помню названия, там сложный диагноз — не дает знать о себе до последнего.

— А ты нормально реагируешь! Сейчас, я имею в виду — даже просто слышать о смерти любимого человека тяжело и больно, а ты будто и спокоен. Отболело или не было? Любовь так быстро не проходит…

— Мы расстались до этого. Не будем углубляться… ладно? Сейчас речь исключительно о Яне.

— Да нет… ошарашил ты меня — Спивакова… Яне? Яна будет жить со своей мамой и там, где Ксения захочет. Пока она маленькая, с матерью ей будет хорошо везде. Подрастет… понадобится и ты сделаешь для нее все возможное. А может у вас еще и сложится. Это сейчас что ты, что она на взводе или в прострации. Вам нужно время. Помается она одна, вкусит реалий… и ты тоже.

— Да что ты за нее уцепилась? Меня бесит даже ее имя. Я жалею, что все так произошло, жалею! Хотел вернуть все назад, сделал все возможное для этого. А теперь уже не желаю — не смогу. И на этом — все! — взвился Вадим и выскочил из кухни.

— Идиот, — тихо заключила мать уже для себя, — ничего… поработаешь на клининг, доставку, химчистку, ресторанную еду… проституток — поймешь разницу.

— Проститутки — только после развода, мама. Можешь назвать это навязчивой идеей. И ты не испугала меня — отец лет двадцать уже работает на все это, плюс — твои прихоти. И ничего — жив, — отметил Вадим от двери, — я все-таки хотел бы поужинать — дашь мне поесть без нотаций? Так, чтобы аппетит не пропал совсем?

— Садись… ешь, конечно, — засуетилась мать, пододвигая ему тарелочки, — теплый салат с телятиной и блинчики с мясом, ты любишь. Готовила сама… приятно, если ценят. Тебе просто сметану или с зеленью, подсоленную?

— Обе. С ума сойти, как вкусно, ма, — откусил Вадим от фаршированного блина.

— На топленом молоке, — отстраненно проговорила она, — хотя бы расстаньтесь по-людски, Вадим, если все уже решено. Пускай хоть это потом на тебя не давит. Со временем станет легче — знаю по себе. И не грызи себя, если что, не мучь… Я где-то читала, что в мозгу сексуально активных мужчин в принципе нет защитных устройств от женских сексуальных манипуляций. Природа их просто не предусмотрела. Если бы мужчины имели дар абсолютно спокойно наблюдать за тем, как интересные женщины подают конкретно им сексуальные призывы, то человечество давно бы вымерло.

— Спасибо, мама, — блин комом стал в горле, и Вадим с трудом сглотнул: — Мне должно стать легче от этого?

— Да. Это снимет с тебя какую-то часть вины. Нельзя жить с камнем на душе, как и за пазухой тоже. Я вот просто сказала себе однажды: этот человек не мой больше. Он весь, целиком — чужой. Мне не важны его поступки, мысли, действия…

— Поэтому и раздельные входы в квартиру?

— Так он только спал здесь — иногда. Не помнишь? Сейчас — все чаще. Я не против такого проживания. Было единственное условие — не водить сюда своих женщин, иначе войду и зарежу во сне.

— Ты смогла бы тогда, — качнул головой сын.

— Нет, Вадик, вряд ли. Но ему лучше об этом не знать, — усмехнулась женщина и опять став серьезной, спросила: — Яну как делить будете? Я не хочу, чтобы она меня забыла.

— Ты же болеешь от внуков, — улыбнулся Вадим.

— Дурачок. Я бабка, мне уже не убегать за ними. Бабки, они как праздник — подарки, вкусности… набежали, чмокнули и ушли себе. Ну и на случай форс-мажора. Это ваши дети, сынок, ваша ноша и святая обязанность — мы свою выполнили. А Катерина иногда борзеет!

— Что за слова, мама? — с иронией покачал головой сын.

— Да от Ксюши твоей, — прошептала она, подошла и прижалась губами к его макушке. Погладила по волосам…

— Мам… — напрягся Вадим.

— Ничего, сынок, я с тобой — в горе и радости, как говорится. С любым — правым и виноватым. Останься и ты таким для Яны, прости дурочку Ксюху. Не прими — прости ради Янки. И хорошо, что она сама отказалась от квартиры — не заслужила, еще чего…? — продолжала мама что-то шептать ему в волосы.

А он, сцепив зубы, старался не заплакать, не опозориться, как тогда — с дочкиным горшком в руках. Необъяснимо иногда пробивает на слабость и эмоции — непонятно. Но всегда в этом виноваты женщины — усмехнулся он. Вот и Яна тогда, и мама сейчас…

— Иди, сынок, спать. Завтра рабочий день…

На следующий день Вадим говорил с Валентиной, которая взялась вести бракоразводный процесс Ксении. Поверг ту в тихий шок и сам отвез пока еще жену с дочкой на их бывшую общую квартиру вместе с вещами.

За месяц, который судья назначила им до рассмотрения дела по расторжению брака, он виделся с Янкой два-три раза в неделю. Ксения собирала ее, вручала ему, и они шли гулять — или куда глаза глядят, что было чаще всего и нравилось обоим, или адресно — кафе, детский парк, мультики на широком экране… С этой программой все обстояло немного хуже — Янка не умела еще долго сосредотачиваться на каком-то одном деле, часто отвлекалась и приходилось уходить, не доев и не досмотрев. Но это были мелочи.

Мучало другое… С каждым днем все труднее было смотреть в глаза Ксюше — необъяснимо для него. Он знал, что такое вина и чувствовал ее раньше — до того признания. Сейчас это ушло, во всяком случае, такой щенячьей потребности — замолить, зализать свою вину, больше не существовало. Появилось что-то другое…

Вначале он входил в прихожую с высоко поднятой головой и даже некоторым вызовом в глазах. Через месяц же… быстро кивал от порога, склонялся с Янке, говорил с ней, уводил и облегченно выдыхал. Впрочем, Ксения, кажется, вела себя так же.

В эти дни и ночи часто накатывали воспоминания — всплывало вдруг, вставало перед глазами — от какого-то слова, что пролепетала дочка, от запаха, что донесся из их квартиры, звуков музыки, которая нравилась ему и жене… Тоска? Не совсем, хотя… может быть. Что-то тяжелое, давящее и непривычное наваливалось все отчаяннее, он плохо спал, становился нервным и раздражительным. Мама принесла от врача какие-то таблетки, и они помогли, но теперь каждая ночь вырывала куски из его жизни, будто их и не было. Вечером проваливался в глубокую черную пропасть, утром просыпался по будильнику. Будто и высыпался теперь, но, очевидно, сказывалось общее настроение — состояние легкой заторможенности и усталости не проходило.

— Скорее бы все закончилось, — шептала мама и делилась своим прошлым опытом: — Потом необъяснимо станет легче. Я сама не понимаю — ожидание так гнетет или ощущение предопределенности какой-то… или злого рока? Не знаю… дождись, дотерпи — легче точно будет. А может еще…?

Но Вадим понимал, что не может… Он просто не сумеет — это будет филиал ада. Он обеспечит его себе и ей, и чего доброго — это скажется на Яне. Да и Ксения не горела желанием клеить разбитую чашку — говорила мало, прятала глаза, а все имущественные вопросы он решал с Валентиной. Та включила адвоката по полной и будь ее воля… такой воли он ей не давал, отстояв то, что считал справедливым. Ксюша получала неплохую сумму при разводе, по большому счету, на эти деньги можно было бы даже купить скромную квартиру в Подмосковье — новую однокомнатную студию или вторичную двушку.

Ксения же рвалась на свой Урал. А он уже ждал этого с каким-то больным нетерпением, тяготился собою и ею — их короткими встречами. Они оставляли его выжатым, как лимон — каждое произнесенное для нее слово, каждое услышанное в ответ. И если она чувствует то же… пускай уезжает — это действительно спасение.

Развод приближался семимильными шагами — оставалось пара дней, потом — день… и в какой-то момент он просто не смог работать и сорвался с места.

— Григорьевна, я выйду, посижу в сквере, — и отмахнулся, — да, я помню про Трутнева. Сделайте кофе, попросите его подождать, буквально…

— Конечно-конечно, Вадим Сергеевич, подышите… бледный вы очень, — озабоченно кивала секретарь.

В соседней аптеке попросил успокоительного.

— Точно поможет? Сразу?

— Сразу и точно — только кувалда, — пробормотала толстая пожилая аптекарша, — даже крепкое снотворное не всех берет… если сильно на взводе.

Нужно было взять себя в руки и работать. Под осуждающим взглядом фармацевта Вадим принял не одну, а сразу две таблетки, попросив воды. Посидел еще минут десять в сквере под старой липой, как когда-то перед этим Ксюша и Яна. Посмотрел на часы, прислушался к себе — ничего не хотелось, внутри ничего не было — выжженная пустыня, по которой ветер гоняет пепел… пустота. А впереди сегодня еще две встречи и одна из них с бывшим шефом.

Что понадобилось в их конторе этому старому черту, Вадим не знал. Только то, что вопрос финансовый, иначе задействовали бы кого-то другого. И нельзя ударить в грязь лицом, и просто адресно послать тоже нельзя, хотя по многим признакам он давно уже определил, что Спиваков точно сработал тогда сводней. Не зря он пригласил его в кабинет, когда из него еще не ушла Елена. А потом был тот прием и пригласительный непонятно с какой стати. Просчитать, что он увлечется такой женщиной, было несложно. Перед ней почти невозможно было устоять, а если тот самый сексуальный призыв направлен на тебя — вообще без вариантов. А я вот устоял — с дикой тоской думал Вадим, — и на хрена все было вообще — так бездарно, бессмысленно, до этого вонючего пепла внутри?

Младший Спиваков — двоюродный дядя Елены и бывший хозяин «Стратегии защиты», вошел в кабинет Вадима, даже не постучав. Вошел уверенно, будто до сих пор являлся начальником конторы. Как всегда, старый хрен одет с иголочки, выбрит «до синевы», надушен… Вадима передернуло — он почти не выносил сейчас парфюмерных ароматов. Не раздражали только духи мамы — горькие, сухие… осенние, как и этот день за окнами кабинета.

Вышел из-за стола встретить посетителя. Вяло пожал энергично протянутую руку, вскинул взгляд на движение за спиной мужчины и обмер — в кабинет заходил муж Елены… скорее всего. Именно так он определил для себя того мужика с кладбища — с носом…

Почему так дернулось внутри при виде него, было понятно — элементарный стыд. Он тогда нажрался, как скотина — в стрессе от Ксюшиного признания. И потянулся туда, где возможно ему стало бы еще хуже — не стало. Выбить клин клином не вышло. Зато было много алкоголя, сожаление, протест, жалость, сопли — потеря человеческого обличия… В таком состоянии его и застал этот человек, а такое неприятно в любом случае — даже если это не был муж Елены. Но даже и тогда — только стыд за себя тогдашнего. Вины он не чувствовал — Елена сразу обозначила свой статус.

К сожалению, в наше время он воспринимался нормально, хотя что тут нормального? Живут рядом, но не вместе два чужих друг другу человека — из разных соображений, и хорошо, если не врагами, как его родители. Но она говорила — муж хороший человек, хотя и невыносимо скучный. Скучный — это нормально, понимал Вадим. Как чувствует себя, так и ведет. Значит, ты дала ему заскучать, голуба… Но женщинам такие вещи не говорят, промолчал тогда и он. И старался выглядеть «нескучным» для нее — из штанов лез. Долго так протянуть не смог бы, понимал он теперь — заскучал бы…

Если это действительно Ленкин муж… — думал Вадим, и вопрос встанет о конфликте интересов… он будет на стороне носатого, а никак не бывшего шефа. Тот помог ему тогда. Видно было, что с отвращением — через себя. Теперь его очередь.