11 глава

11

Гордей открывает калитку и отступает, пропуская меня первой.

– Прошу, хозяйка…

Уже хозяйка. Быстро он меня заселил, даже согласия не спросил. Хотя чему удивляться? Моего согласия он спросил лишь однажды – в ЗАГСе.

Дом Лёли отсюда совсем близко, рукой подать. В другой жизни я бы радовалась, как и дочь, но пока что все это удобно только для Гордея, который решил расставить всех своих женщин по местам.

Он достаёт ключи и распахивает передо мной дверь.

– Здесь всё готово, заходи и живи хоть сегодня.

Как и в Лелиной, в этой прихожей светло, просторно и пахнет новым деревом. Под ногами плитка тёплого песочного цвета, у стены мягкая сиреневая банкетка, над ней большое зеркало в тонкой золотистой раме. Очень мило… Ни одной случайной детали. Даже крючки для одежды не обычные серебряные, а матово-золотые.

Мои любимые цвета. Гордей это помнит.

– Здесь тёплый пол, – сообщает он, закрывая дверь. – Отопление можно регулировать отдельно в каждой комнате. Шкаф вместительный, внутри подсветка. Для обуви нижние полки, для сумок верхние. Ты всегда ругалась, что у нас в прихожей все свалено вместе.

– Я не ругалась, а просила тебя не ставить ботинки поверх моих туфель.

– Тем более. Здесь места хватит всем твоим туфлям, – улыбается мужчина мягко, даже ласково, и ведёт меня дальше.

Само благородство. Как будто и не было ни чужой беременности, ни развода, ни грузовой машины во дворе папиного дома. Заботливый муж показывает жене семейное гнездо. Осталось взять меня за руку, пообещать золотую свадьбу, внуков и счастье до гроба.

Но гостиная и правда хороша: бежевый диван, два кресла с сиреневой обивкой, лёгкие шторы, золотистые светильники. Большие окна выходят к соснам и реке. Всё новое, чистое, подобранное без дешевой показухи.

На стене даже оставили место для картин.

Гордей и правда расстарался.

– Сюда можно перевезти фотографии, – он показывает на свободную стену. – Семейные. Твои, Лёлины, Артура… Можешь даже отцовскую поставить, если захочешь. А это кабинет, – продолжает с видом Эрмитажного экскурсовода. – Тебе удобно будет работать: стол у окна, розеток много, интернет уже подключён. Никто мешать не станет.

На столе стоит лампа с сиреневым основанием, и мне уже представляется ноутбук у окна, кружка рядом, тихий вечер за стеклом.

Да, было бы здорово жить здесь всем рядом. Если бы муж не сделал ребёнка моей сестре, отец не поделил дом между незнакомыми дочерьми, а недвижимость не использовали вместо поводка.

Дальше Гордей показывает спальни, ванную с сиреневой плиткой и гардеробную, выбирает комнату для Артура. Всё уже решил. Я же терпеливо жду, когда закончится эта навязанная экскурсия.

Он открывает дверь на балкон.

– Летом будешь пить здесь кофе. Вид шикарный, комаров почти нет, территорию обрабатывают.

Если не знать Гордея, можно растрогаться, но я его знаю двадцать лет, поэтому лишь провожу пальцем по гладкому подоконнику. Ни пылинки.

На кухне впечатление становится еще сильнее… ультрасовременная встроенная техника, большой холодильник, посудомоечная машина и кофеварка просто кричат о своей стоимости. У Лёли кухня тоже отличная, но здесь и столешница шире, и шкафов больше, и техника явно дороже.

Гордей нажимает кнопку, и кофеварка оживает.

– Твой любимый сорт уже засыпал. Чашку?

– Нет.

– Зря. Хороший кофе, – он достаёт две бежевые чашки и наливает себе. Рассказывает про фильтры и кладовую, и теперь сомнений не остается.

Ему точно от меня что-то нужно, и я хочу, чтобы он это озвучил:

– Чего ты хочешь от меня, Гордей, чтобы я отдала отцовский дом Оксане?

Даже не удивляется. Берёт чашку, делает глоток и садится напротив.

– Послушай, – выдыхает, – я в своё время тоже рос без отца. Того человека, которого ты знаешь в роли своего свекра, мама встретила, когда мне уже было под тридцать. У меня не было никаких стартовых капиталов, не было ничего, кроме учительницы-матери и непонятного человека, который появлялся раз в месяц, совал ей деньги, которых хватало на дешёвые джинсы и пакет бананов, и исчезал опять на тот же самый срок или дольше. А потом он умер. Я не видел его больше, и он не оставил мне ничего-ничегошеньки. Всего, что имею, я добился сам.

Да, наслышана. Раньше эта история красноречиво объясняла, почему он работал без выходных, а сегодня, полагаю, она должна объяснить, почему мне следует подарить дом его беременной любовнице.

– К чему ты мне это рассказываешь? Я помню эту историю.

– Если ты помнишь эту историю, то ты должна понимать, что то же самое примерно испытывает и твоя сестра.

– А почему мне должно быть до неё дело?

– Ну, во-первых, она твоя сестра, а во-вторых, родная кровь, а сочувствие – это одна из главных человеческих добродетелей.

– Может быть, я бы ей посочувствовала, если бы она не повела себя подобным образом и не угрожала мне…

– Да ладно тебе. Кто бы её учил благородству? Неполная семья и всё такое, забыла?

– То есть ты решил быть благородным за чужой счёт?

– У Оксаны в жизни никогда ничего не было, – смотрит он мрачно. – А тут отец завещал ей целых полдома. Он хотел… жаль, не дожил… чтобы вы все познакомились и жили счастливо одной семьёй.

– Мало ли что он хотел. Ты сам-то как вообще представляешь эту ситуацию себе? Или ты тоже весь в собственных желаниях, до чужих тебе дела нету?

– Я понимаю, что ты обижена, – кивает Гордей милостиво. – Ты единственный ребёнок, всегда была, и тебе не хочется делить отца с кем бы то ни было. Тем более имущество отца.

Хмыкнув, он кривит губы в усмешке. Вот оно. Не преданная жена, а избалованная дочь, зажавшая сестре наследство.

– Вот только не надо выставлять меня какой-то меркантильной сволочью, ладно? Я всего лишь не хочу отдавать незнакомой хабалке то, что моё.

– Ну, судя по завещанию, не совсем твоё. Твое только наполовину.

– Это ещё бабушка надвое сказала…

– Отнюдь. Я видел завещание, и ты сама скоро увидишь.

Сомнений он не допускает. Нотариус покажет документ, а Гордей великодушно спасёт меня от совместной жизни с Оксаной.

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю не воевать, а жить мирно. Я могу выкупить у тебя твою долю. Отдай отцовский дом Оксане, а сама живи в новом красивом рядом с дочерью. Чем не выход из ситуации?

– Тебе-то какой в этом профит, никак не пойму, – спрашиваю раздражённо. – Деньги у тебя есть, недвижимости вон завались. Или ты прознал, что у отца в подвале клад спрятан? Зачем ты так хочешь его заполучить любой ценой?

Мужской взгляд темнеет. Он явно ожидал, что, увидев эти хоромы, я проникнусь, и не заставлю себя долго уговаривать. Но я, к его разочарованию, уперлась рогом.

– Может быть, я хочу сделать, как тебе лучше, Лида, ты не думала об этом? Тот дом действительно старый. Рухлядь. Там плесень в подвале и короед в стенах. Чтобы его отремонтировать и довести до ума, нужно половину стоимости вот этого нового дома. Тебе трудно представить, что я могу быть хорошим парнем? Или ты уже привыкла, что я такой козёл и говно, и только против тебя, весь такой изменщик-предатель?

Кусаю губы, глядя на него с недоверием:

– Ну, допустим, дочь на свою сторону ты смог перетащить, а вот как ты с сыном будешь, когда он вернётся из армии? Что ты ему скажешь? Что его наследство дедушкино ушло куда-то, к какой-то левой тетке? Я ведь Артуру хотела отдать потом этот дом, чтобы он привёл семью туда, растил там детей, как мы когда-то.

Гордей закатывает глаза. Моя забота об Артуре кажется ему очередной глупостью, которую приходится терпеливо разъяснять:

– Чего ты вцепилась в этот дом? Думаешь, я не куплю сыну жилье? Думаешь, он сам не заработает? Заработает ещё как. Ты за него не переживай. Переживай лучше за себя, за то, как ты будешь жить в старье с плесенью и с короедами.

– То есть за неё ты не переживаешь, что Оксана с твоим ребёнком будет жить в плесени и с короедами?

Мягкость с его лица исчезает, Гордей резко отодвигает стул, выходит из кухни и распахивает дверь на веранду.

Иду следом не потому, что хочу догнать, а потому, что разговор ещё не закончен.

Вижу, как на веранде мужчина зло пинает перила. Новое дерево сухо трещит, одна из тонких секций ломается возле крепления, и золотистая щепа падает на доски.

– Прекрасно, – замечаю. – Дом уже нуждается в ремонте. Значит, цена снижается.

Он швыряет обломок к ступенькам и поворачивается ко мне. Мне не нравится его взгляд.

– Я тебе на блюдечке дом готовый-красивый принёс, а ты всё какой-то подвох ищешь, – цедит мужчина. – Какой у меня может быть профит? Ты сама подумай, какая у меня выгода тратить херову тучу миллионов рублей на два дома, кроме той, чтобы вы, мои любимые женщины, жили здесь, как у Христа за пазухой? А Оксане я отдам прогнивший старый сарай твоего отца. Какой у меня может быть профит, ты башкой своей подумай? Да я хочу, быть хорошим! Но ты если не веришь, то не верь. Только учти, если не будет по-моему, то не будет никак. Либо ты живёшь в этом доме и отдаешь отцовский Оксане, либо я сделаю так, что жить тебе будет негде. Потом сама ко мне приползёшь умолять о том, чтобы въехать сюда, а не куковать под мостом. А я еще подумаю, разрешу тебе или нет!

Я смотрю на сломанные перила, потом на него.

– Хорошим парнем быть не получилось. Быстро ты устал…

Он собирается ответить, но со стороны дороги доносится шум мотора. Возле соседнего дома останавливается такси. Задняя дверь открывается, и первой оттуда выходит мать Оксаны в своей блестящей куртке, за ней появляется и сама Оксана.

Нас они не замечают.

Обе смотрят в сторону Лёлиного дома. Оксана зла. Я вижу, как, насупившись, она решительно шагает к калитке…