12 глава

12

Оксана с матерью проходят мимо нашего участка и направляются к Лёлиному крыльцу.

Любовница бывшего не звонит у калитки, не оглядывается, а сразу по-хозяйски поднимается по ступеням и начинает долбить кулаком в дверь.

Гордей недовольно поджимает губы и шагает к ним. Его злость на мое упрямство сменяется раздражением на самоуправство любовницы и её ушлой мамаши.

Даже мне вдруг становится интересно, что они тут обе забыли.

Иду за ним следом. Во-первых, там моя дочь, во-вторых, намечается великолепное представление, а я уже заплатила за билет нервами и двадцатью годами брака. Глупо уходить перед самым началом спектакля.

Нагоняю Гордея у калитки между участками. Он дёргает щеколду, и та жалобно лязгает о металлическую планку.

– Она не знает? – спрашиваю.

Он даже не делает вид, что не понял вопроса.

– Разумеется, она не знает о том, что я купил вам жильё. Ей это зачем?

Усмехаюсь. Разумеется, стратег ты наш доморощенный. Всем женщинам по ключам.

– Значит, ты ещё и ее обманывал.

Гордей кидает на меня недобрый взгляд и шагает к крыльцу.

Оксана уже заносит руку для нового удара, когда Гордей окликает её:

– Оксана!

Она резко оборачивается и щурит глаза, глядя на него, как на врага, затем замечает меня, и лицо у неё начинает краснеть пятнами. Краснота ползёт от шеи к щекам, плохо уживаясь с ровным слоем тонального крема.

За Оксаной стоит её мать, сложив руки на груди. Та самая блестящая куртка и тот же воинственный подбородок обещают второй акт недавнего «марлезонского балета».

– Ну и что это? – начинает она с претензией, тыча пальцем сначала в дом, потом в Гордея. – Ты думаешь, мы дешёвые дуры, что дадут, то и берём? Облапошить нас захотел? Получается, тебе Натан завещал, чтоб ты о дочке моей позаботился, а ты что, половину гнилья ей решил подарить? Ходили мы вокруг того дома, смотрели. Он в ремонте нуждается весь, сырой-гнилой, а её дочь, – кивает на меня, – фотки выкладывает, что ты ей на свадьбу красивый новый дом подарил. Как ты это объяснишь, Гордеюшка?

От ласкового Гордеюшки у меня сводит зубы, у него – тем более.

Мужчина останавливается у нижней ступеньки, и я вижу, как играют желваки на смуглых щеках. Плохой знак.

– А вы ничего не путаете, дорогая? – вскидывает он бровь. – Вам я ничего не обещал. Это Оксанин отец завещал ей половину дома, а не я. А я только обеспечиваю исполнение этого завещания, хотя не обязан.

– Ты обещал! – настаивает мать Оксаны. – Я слышала, что ты обещал, а потом Натан мне сам сказал, что он тебе велел заботиться о моей дочери!

Слушаю их и не понимаю, в какой момент отец успел устроить этот семейный подряд. Только жену, с которой прожил десятки лет, предупредить забыл.

– Не велел, а попросил, – поправляет Гордей. – И я по доброте душевной согласился, потому что очень уважал этого человека, который почти стал мне вторым отцом.

Офигеваю молча. Почти второй отец поручил моему мужу позаботиться о своей побочной дочери. Гордей проявил доброту, и дочь забеременела. Вот это доброта…

За дверью щёлкает замок, и на крыльцо выходит Лёля, за ней появляется Вениамин. Дочь придерживает дверь, глядя сначала на отца и Оксану, потом на её мать.

– Что происходит, что за шум?

– Познакомься, – говорю насмешливо. – Это твоя тётя и её мать.

Лёля удивлённо распахивает глаза. Вениамин остаётся за плечом жены и молчит.

Дочь быстро справляется с растерянностью и улыбается гостям:

– Ну, проходите тогда, добро пожаловать, пойдёмте чаю выпьем.

Мой ребёнок пытается накормить даже стихийное бедствие, сгладив все намечающиеся острые углы. Но тут у нее и ее чая силы нет.

Оксана выдавливает улыбку. Наверняка вспоминает, что наговорила мне по телефону. Однако отказываться от приглашения не спешит.

– Спасибо, но нам бы хотелось поговорить с твоим отцом.

– Хорошо. Мама, ты пойдёшь?

– Нет, пожалуй, останусь. Вы идите, пейте чай, мы скоро подтянемся, наверное.

Лёля неуверенно кивает, прикрывая за собой дверь не до конца, если кто-то вдруг передумает насчет чая.

– Тебя тут быть вообще не должно, – говорит Гордей Оксане. – Я как раз договаривался со своей любезной бывшей женой, чтобы она отдала тебе весь отцовский дом.

Оксана хмурится:

– А с чего бы ей его отдавать? И как ты с ней договоришься, если в прошлый раз не договорился? Хотя я знаю: ты ей вот этот новый, а нам старую отцовскую рухлядь. А может быть, лучше наоборот, а? Махнёмся? Ты нам новый дом, а она пускай забирает свою старую срань и живёт там как жила.

– Ну, спасибо, – усмехаюсь. – Как благородно мне разрешили жить в моём собственном доме.

Оксана поджимает губы и молчит, зато её мать готова говорить за двоих.

– Заметьте, – роняет Гордей, предупреждая порцию ее очередных возмущений. – Относительно вас вообще никаких договорённостей не было, и относительно вас я ничего никому не обещал.

– Почему ты вообще что-то кому-то обещал? – вставляю я. – Ах, ну да…

Выразительно смотрю на живот Оксаны.

Та дёргает полы пальто, закрываясь, а Гордей отмахивается от меня:

– Ты многого не знаешь.

– Я знаю достаточно. И всё это слушать тоже не собираюсь, пойду попрощаюсь с Лёлей и досвидули, – разворачиваюсь.

Пусть договариваются и делят плесень с короедами. Я в их аукционе участвовать не обязана и общаться с этими людьми буду только через суд.

Захожу в дом, и за спиной сразу же повышается голос матери Оксаны:

– Нет, ты погоди, Гордей! Ты сейчас не уходи от разговора!

Дверь закрывается не до конца, и спор всё равно слышно. Разуваюсь, ставлю туфли рядом с аккуратными Лёлиными ботинками, и глубоко вдыхаю запах нового жилья.

Нормальный молодой дом. Ещё утром он был просто домом моей дочери, а теперь стал предметом требований людей, которых она толком не знает. Хотя его им никто не отдаст. Разве что «мой».

– Мам, что там происходит? – спрашивает Лёля, когда я захожу на кухню.

Вениамин задерживается у окна, осторожно выглядывая наружу, потом тоже подходит к нам. На столе стоит чайник, тарелка с нарезанным рулетом и три чашки. Дочь ждала нас с отцом. Наверняка представляла, как мы посмотрим соседний дом, и я растаю, как ириска, после чего мы все сядем пить чай и обсуждать переезд.

Но получилось не совсем празднично.

Отмахиваюсь и сажусь на край стула.

– Это теперь с нами надолго, чувствую, потому что твой отец дал какое-то странное обещание твоему деду заботиться о его побочной дочери. Видимо, так сильно заботился, что аж ребёнка ей сделал. Хочу быть как можно дальше от этого, насколько это возможно.

Лёля морщится:

– Мам, ты уверена насчёт ребёнка?

– Она сама сообщила. Твоему отцу, правда, а я случайно услышала. Дата зачатия и справка от врача мне не понадобились. Пока не понадобились.

Снаружи раздаётся вскрик. Слов не разобрать, зато интонация прекрасно проходит даже через двойные стеклопакеты. Мать Оксаны вошла в рабочий режим.

Качаю головой.

– Пойду я, наверное. Дальше неинтересно.

Уже берусь за сумку, но Лёля удерживает меня за локоть:

– Не уходи сейчас. Куда ты пойдёшь через них? Сядь хотя бы чаю выпей, пусть папа сам разбирается, а то еще и тебя зацепят мимоходом.

– Папа сам и разобрался. Вот результат как раз стоит на крыльце.

– Мам, пожалуйста.

Вениамин молча подвигает ко мне чашку. У них сегодня редкое семейное единодушие: меня решено накормить рулетом. Сопротивляться ещё и этим двоим сил нет. Снимаю куртку, вешаю на спинку стула и остаюсь.

– А где твоя бабушка?

– Не стала ждать, сказала, дела у нее. Соседка позвонила.

Что ж, оно и к лучшему. Не будет второй бессонной ночи после очередного скандала.

Лёля наливает чай, хотя вода уже немного остыла, и подвигает сахарницу, потом вспоминает, что я пью без сахара, и убирает обратно. Сама не садится, проходит к окну и отодвигает край шторы.

– Мне это совсем не нравится. Неужели нет никакой управы на эту женщину? Я думала, она адекватная.

Хмыкаю:

– Да уж, адекватнее некуда.

– Когда она звонила отцу при мне, то нормально разговаривала, – вспоминает дочь. – Ну, неприятно, конечно. Но я решила, что она просто нервничает из-за наследства.

– Она и сейчас нервничает из-за наследства. Только сумма успокоительного растёт с каждой минутой.

Снаружи что-то отвечает Гордей. Его голос ниже, и слов не слышно, мать Оксаны перекрывает его без особого труда:

– Дари нам этот дом, ты обещал! Пускай это будет дом Оксаны!

Вениамин смотрит на потолок, затем берёт себе кусок рулета. Видимо, решил, что на голодный желудок наглые родственники переносятся хуже.

Лёля отпускает штору и садится напротив меня.

– Да, наверное, не стоило мне выкладывать те фотографии заранее...

– Да какая разница, – отмахиваюсь я. – Они бы так или иначе узнали. Не от тебя, так от кого-нибудь другого. И приехали бы качать права. Хотя какие у них вообще права? Только то, что по завещанию, и это мы завтра узнаем. Мне кажется, что там всё так и есть, как Гордей говорит: полдома. И он предлагает мне выкупить половину для Оксаны и отдать мне тот новый дом. Хотя она сама эту половину, судя по всему, уже не хочет. Она хочет новый дом, но Гордей не хочет ей его отдавать. Вот так, на пустом месте мы и раздули вселенскую трагедию.

За окном мать Оксаны снова кричит про обещание. Что именно Гордей обещал? Денег? Жильё? И почему отец обратился к нему, а не ко мне? Ни одного ответа.

Зато их очень громко требует женщина в блестящей куртке.

Проходит ещё несколько минут. Я смотрю на часы, потом на дверь. Можно сидеть здесь до вечера, но завтра нас ждёт нотариус…

Поднимаюсь.

– Всё, я пойду. Попрощалась, чай выпила, представление прослушала, пора откланяться.

– Подожди, пока они уедут, – просит Лёля.

– Судя по голосу этой дамы, уедем раньше мы все, а она останется заселяться.

Надеваем куртки вместе: дочь всё-таки решает проводить меня до машины, Вениамин идет впереди в качестве охраны. В прихожей голоса слышны отчётливее.

Гордей говорит коротко и зло, мать Оксаны перебивает, а Оксана пытается вставить пару слов, но её никто не слушает.

Я открываю дверь.

Гордей стоит у дорожки, широко расставив ноги. Оксана сбоку, бледная и насупленная. Её мать уже вся красная, ее волосы выбились из причёски, а блестящая куртка расстёгнута, хотя на улице не жарко. Она размахивает руками перед лицом Гордея и требует то дом, то справедливость, то исполнения последней воли Натана.

Увидев меня, женщина прищуривается, краснея, но продолжает обращаться к нему:

– Если этот дом не достанется моей дочери, то он не достанется никому, так и знай, Гордей, а ту старую халупу пускай она себе забирает, моя дочка не будет там жить, плесенью дышать. Ясно тебе?

Потрясающе. Дом уже её, Оксана уже отказалась, а я уже получила разрешение забрать халупу. Нотариуса можно не беспокоить, здесь уже работает выездная комиссия из двух человек.

Оксана дёргает мать за рукав:

– Мам, хватит.

Та стряхивает её руку.

– Что хватит? Ты молчать будешь, а они тебя без трусов оставят! Отец обещал, Гордей обещал, а теперь эта явилась и всё себе заграбастала!

– Явилась я в дом собственной дочери, – напоминаю. – А заграбастать пока пытаетесь вы.

– Тебя никто не спрашивает! – огрызается она.

Качаю головой на подобную наглость.

– Только дом, которым вы распоряжаетесь, предназначен мне.

– Он предназначен Оксане, – отрезает женщина. – Ей нужнее, так распорядился ее отец, а у тебя и так всё есть.

Гордей поворачивает голову ко мне. Видно, что моё участие сейчас радует его не больше, чем Оксанин приезд.

– Лида, иди в дом, – бросает он.

– Это дом Лёли. Она сама решит, кому входить и выходить.

– Мам, пошли, – шепчет дочь, беря меня под руку, но дорогу перегораживают незваные гости, и потому я терпеливо жду, когда они соблаговолят освободить проход.

Гордей сжимает челюсть, но спорить со мной не продолжает, отвлекается. Смотрит на мать Оксаны сверху-вниз с таким выражением, что я на её месте уже проверила бы расписание обратных автобусов.

– Да мне как-то ровно на ваши слова и необоснованные претензии. Лучше бы вам помолчать и не портить собственное положение. Вы вообще кто? Вам ни Натан, ни я ничем не обязаны и ничего не обещали. Единственное, что есть у вашей дочери, это завещанная ей половина дома. Я не пойму вообще, что за претензии и что за угрозы? Угрожать? Я тоже это умею. И вам не понравится, если я начну это делать, так что кругом отсюда и шагом марш. Если ещё раз появитесь, то уже не на своих ногах отсюда уйдете, а вперёд ими. Всё ясно?

Мать Оксаны нервно сглатывает. Рот у нее ещё открыт, палец поднят, но слова вдруг заканчиваются, и она оглядывается на дочь, ища поддержку, потом на меня. Наверняка рассчитывает, что женская солидарность заставит меня вступиться, но я двадцать минут слушала, как она делит наши дома, поэтому ограничиваюсь внимательным ожиданием.

Оксана поджимает губы:

– Гордей, не нужно так разговаривать с моей матерью.

– Это вам обеим не нужно было врываться сюда и требовать чужое имущество, – отрезает Гордей. – Завтра будет нотариус. Получишь то, что тебе завещано, всё остальное зависит от моего желания, а оно сейчас быстро заканчивается.

– Ты сам говорил, что решишь вопрос с жильём, – напоминает Оксана тихо.

– Я его решаю, но не обязан покупать дом по первому требованию твоей матери.

Родительница в блестящей куртке наконец закрывает рот, затем насупливается, упирает руки в бока и делает шаг к Гордею. Напугал он её ненадолго.

Возможность получить новый дом перевешивает и здравый смысл, и способность замечать, что мужчина перед ней уже едва сдерживается.

– Да и мне плевать, что ты говоришь, – шипит она ему в лицо, – я свои права знаю и прекрасно знаю, чем ты обязан Натану, поэтому я с тебя не слезу, пока моя дочь не получит нормальное жильё, как ты и обещал! Понятно??