13 глава

13

13

– Я даю тебе неделю, чтобы ты решил проблему, иначе я буду действовать своими методами! – угрожает мать Оксаны, как ни в чем не бывало.

Вот же генерал в юбке... Как будто и не слышала, что только что сказал Гордей про ее ноги. Остается только удивляться причине такой самоуверенности.

Она вскидывает подбородок, резко разворачивается и направляется вдоль дома, разглядывая окна и заглядывая за угол. Хозяйка на променаде. Осталось только табличку со своей фамилией на калитку прибить…

Воистину, наглость – второе счастье. Надо купить Лёле злую собаку.

Оксана мнётся секунду, бросает на Гордея обиженный взгляд и идёт следом за матерью.

Закатываю глаза.

– Ну и цирк…

Вениамин переводит взгляд с меня на жену. Лёля кивает, и он отправляется за незваными гостьями. Правильно. С этих станется открыть дверь, проверить отделку ногтем, а потом прихватить что-нибудь на память.

– Я прослежу, – говорит Вениамин уже с дорожки. – И провожу их.

– По-хорошему, – напоминает Лёля.

– Как получится…

Зятю тоже не нравятся подобные гости.

Иду к машине. Гордей остаётся возле крыльца, явно борясь с тем, чтобы не выволочь мать Оксаны за забор за волосы. Сейчас его доброта к побочной дочери моего отца проходит серьёзное испытание.

Лёля догоняет меня у калитки.

– И что будет дальше? – спрашивает она негромко, озираясь на Гордея. – Чем папа, интересно, так обязан деду?

– Понятия не имею, – отвечаю устало. – И знать не хочу. Завтра я у нотариуса, потом я в суде, и никакого личного общения с этими людьми. У меня от них голова болит.

– Но если дедушка сам попросил папу…

Открываю дверцу и смотрю на дочь.

– Лёль, твой дед мог просить что угодно, а Гордей мог обещать что угодно, но ни тот, ни другой почему-то не сочли нужным поставить меня в известность. Теперь пусть Гордей исполняет обещания за свой счёт, а не распоряжается моим наследством и не дарит Оксане дома нашей семьи, – сажусь за руль.

Лёля придерживает дверь, не давая закрыть.

– Расскажешь потом, как пройдет завтра?

– Позвоню.

Со стороны дома доносится возмущённый вопль. Поворачиваю голову и вижу, как Гордей ведёт мать Оксаны к калитке, крепко взяв ту за локоть. Вениамин шагает рядом, а Оксана семенит за ними и пытается отцепить мужские пальцы от материнской куртки.

Женщина упирается каблуками в дорожку, выворачивает руку и кричит, что её толкают, унижают и лишают законных прав.

Завожу двигатель и включаю музыку погромче. После первого же припева чужие требования превращаются в беззвучную пантомиму за стеклом, что нравится мне куда больше.

Машу Лёле, закрываю дверь и трогаюсь с места. В зеркале дочь остаётся у калитки, а позади неё Гордей наконец выставляет незваную гостью за территорию. Причем максимально деликатно, даже ни разу не толкнув, хотя я заметила, что ему очень хотелось.

Утром приезжаю к нотариусу чуть раньше назначенного времени. Мама уже ждет меня там, заранее заняв очередь – она ночевала у живущей поблизости подруги.

В отделанным светлым деревом кабинете пахнет бумагой и горьким кофе, и перед нами на столе лежит завещание отца. Настоящее, на гербовой бумаге с подписью, печатью и ровными строками, которым совершенно безразлично, нравится нам написанное или нет.

Читаю медленно, понимая, что уже видела это в копии.

Половина дома завещана Оксане, вторая половина мне. Остальное имущество распределено между мамой, мной, Лёлей и Артуром. Никаких пояснений, условий или просьб жить дружной семьёй под одной крышей. Нет и поручения Гордею купить Оксане новое жильё, лишь сухая воля человека, который при жизни не решился рассказать нам о второй дочери.

Хотя хотел…жаль, было уже слишком поздно.

Нотариус объясняет порядок вступления в наследство и сроки. Я спрашиваю, можно ли оспорить завещание. Если захотим судиться, придётся доказывать основания, а не просто рассказывать, как сильно нас обидел покойный. Нам разъясняют и это, и я понимаю, что шансов мало...

На улице мать застёгивает пальто до самого подбородка и идёт к машине молча. Настроение у обоих ниже плинтуса. Если еще час назад оставалась микроскопическая надежда, то теперь она разбилась вдребезги.

Только когда садимся в салон, родительница со вздохом поворачивается ко мне:

– Лёля говорила, я пропустила вчера концерт?

Рассказываю ей о вчерашнем приезде Оксаны с матерью, их требованиях и обещании Гордея, не смягчая подробностей. Мама слушает, поджав губы, и один раз перебивает, когда я дохожу до имени отца:

– Чем Гордей может быть обязан Натану, что за бред? – хмыкает она недоверчиво – Я, конечно, знала, что они в неплохих отношениях, но чтобы что-то подобное творить за моей спиной, понятия не имела…

– Да все мы не имели, судя по тому, что появилась Оксана и вот эта страшная женщина, её мать, охочая до чужой недвижимости.

– Вопрос, что делать дальше? Обращаться в суд, чтобы пытаться как-то оспорить завещание, или всё-таки попробовать решить вопрос мирно?

Смотрю на нее удивленно:

– Каким образом мирно? Я не вижу никакого мирного решения, мама, – качаю головой, вспоминая вчерашние баталии. – Ты же видишь, что это за люди. Ладно, если по-человечески, то можно рассматривать, что Оксане что-то можно, допустим, дать. Она всё-таки, как ребёнок, не виновата в том, что её родили. Но она танцует под дудку своей матери, а эту женщину я бы к имуществу отца не подпустила и на пушечный выстрел. Кто она такая, откуда она вообще вылезла?

Мама не отвечает. Завожу машину, выезжая с парковки, и она вдруг кивает мне на кафе через дорогу:

– Давай кофе выпьем, – просит коротко. – И поговорим.

В кафе почти пусто, мы выбираем столик у окна. Мама заказывает себе капучино, а я беру чёрный чай. Есть не хочется, но мать просит принести два сырника с джемом.

Официантка уходит. Родительница смотрит в окно отсутствующим взглядом, такой же я видела у нее на кладбище.

– Мы с твоим отцом однажды очень сильно поссорились, – начинает она слабым голосом. – Больше тридцати лет назад это было, Лида… целая жизнь прошла, но я помню, как будто это было вчера.

Хмурю брови:

– Я ничего такого не помню.

– Ты тогда у бабушки в деревне гусей гоняла и не могла помнить. А отец после той нашей ссоры ушёл из дома на две недели и вернулся как раз к твоему приезду. Подгадал.

Официантка ставит перед нами дымящиеся чашки. Мама благодарит ее и ждет, пока та отойдёт, а потом снимает ложкой пену с кофе. Руки у неё двигаются медленно и осторожно, как у сапера над проводами.

– Из-за чего вы поссорились? – спрашиваю.

– Я нашла у него в кармане записку с просьбой о встрече… от женщины, конечно. И устроила ему скандал, хотя он никогда ни сном ни духом… Просто у меня тогда не было настроения, и я решила на нём отыграться. Не то что отыграться даже, а просто так звёзды сошлись. Обвинила во всём, в чем могла. Натан клялся, что не знает эту женщину, говорил, записку ему сунули на работе и он даже не прочитал, что впервые ее видит, а я не слушала. Ну, ты знаешь, так бывает. Бывает… редко, но метко.

– Папа ушёл из-за одной записки?

– Не из-за записки, из-за меня. Я наговорила ему такого… Он сначала оправдывался, конечно, а потом разозлился. Спросил, зачем живёт со мной, если я считаю его последней сволочью. Взял ключи и ушел, в чём был.

– Куда?

– Не сказал, просто ушел. Я тогда еще удивлялась, что не ударил напоследок, я такого ему наплела… Ждала потом, что вернётся и попросит прощения. Представляешь? Я его выгнала, а прощения должен был просить он. Но через две недели он вернулся. С цветами, с извинениями. Даже не спросил, готова ли я извиниться, сказал, что не хочет терять семью. Я приняла цветы, ужин разогрела, и на этом всё. Мы даже не поговорили, просто решили забыть этот мой срыв и его двухнедельное отсутствие.

– И ты думаешь, тогда и появилась…эта женщина?

– Когда через три дня после смерти Натана явилась Оксана, я посчитала её возраст и поняла, что это был тот самый день. Не день, конечно, те самые две недели, когда он решил пойти во все тяжкие.

– Ты уверена?

– А какое ещё может быть объяснение? До этого он из дома не уходил. После тоже. А тут исчез на две недели, потом вернулся виноватый.

– Может, он чувствовал себя виноватым за то, что ушёл.

– Может. А может, потому что уже знал, что натворил.

Отпиваю чай, почти не чувствуя вкуса, потом ставлю чашку и разрезаю сырник, хотя аппетита по-прежнему нет.

– Ты могла бы спросить Оксану тогда на похоронах.

– Что спросить? В какой день её мать спала с моим мужем? Отличная беседа для знакомства. К тому же я ещё надеялась, что ошиблась, а потом разглядела ее лицо и перестала себя обманывать, – мамины пальцы сжимают бумажную салфетку. – Но я и думать не могла, что всё это выльется вот в это. Не знаю, может, он пил эти две недели, может, творил какую-то дичь, но явно творил, раз случилось вот это. И никогда мне не сказал. После его возвращения наши отношения уже не были прежними. Я считала, что это из-за той ссоры. Иногда хотела снова поднять тему записки, а он сразу замыкался. Теперь понимаю почему.

– Не понимаешь, мам. Мы обе пока ничего не понимаем и не знаем, что именно он потом обещал Оксане. Может, Гордей знает больше.

– Гордея я спрашивать не стану.

– Я тоже.

Мама берёт чашку, делает глоток и морщится от остывшего кофе.

– А знаешь, что я думаю? – она резко поднимает голову. Обычно мама объявляет решения так, что спорить бесполезно ещё до первого слова, но сейчас ее привычная уверенность даёт трещину. В глазах блестит влага, и она несколько раз моргает, сердясь на себя за эту слабость. – Я хочу знать. Я должна поговорить с этой женщиной, и пускай она всё мне объяснит. Быть может, она сможет хоть как-то реабилитировать Натана в моих глазах, иначе… иначе как вообще верить людям?

Мама отворачивается к окну и судорожно выдыхает. Мне становится не по себе. Как бы ни храбрилась, запоздалое понимание измены самого дорогого человека нанесло ей непоправимую травму.

Маме больно.

– Ты уверена, что она захочет объяснять? Думаю, гораздо больше разговоров её интересуют чужие квадратные метры, – замечаю осторожно.

– Захочет, я сумею поговорить. Женщина с женщиной… в ее же интересах пообщаться, как знать, быть может, и она захочет выведать у меня что-нибудь. У тебя ведь есть телефон этой Оксаны, да?