14 глава

14

Мама кладёт телефон на стол и поднимает на меня взгляд.

– Сейчас приедет… Она поблизости вроде как.

Интересно складывается. По телефону мать Оксаны общалась вполне мирно, почти даже дружелюбно, и не стала отказываться от встречи. Не кричала про свои права, не требовала позвать Гордея, не обещала действовать своими методами, а выслушала маму, задала два коротких вопроса и сообщила, что скоро будет.

Мама берёт чашку, обнаруживает на дне остатки остывшего кофе и ставит обратно. Салфетка возле блюдца уже сложена в узкую полоску, расправлена и снова сложена. Плохой признак.

– Может, все же не надо, а? – предлагаю. – Мы уже знаем главное. Оксана папина дочь, а завещание настоящее. Всё остальное сделает только больнее, мам.

– Я тебя просила меня отговаривать?

– Нет.

– Тогда допивай.

Вот и поговорили.

Я послушно делаю глоток холодного уже напитка и ковыряю вилкой безвкусный сырник. Надо же чем-то занять рот, пока он не высказал очередную разумную мысль, которая маме сейчас совершенно не нужна.

Она смотрит в окно, ее плечи напряжены, а губы сжаты в полоску. Мы терпеливо ждём любовницу умершего отца, чтобы по возможности спокойно обсудить его внебрачную дочь и поделить мой дом.

Мама ждала этого разговора, он ей нужен. Только у меня не самые хорошие предчувствия по этому поводу. Как по мне, мать Оксаны вообще не способна на адекватный разговор.

Что ж, посмотрим. Меня больше всего интересует, чем именно Гордей так обязан отцу. Надеюсь, тот вопрос всплывет одним из первых.

Пока мы допиваем кофе, она приезжает.

Я замечаю её ещё за стеклом. На этот раз без своей блестящей куртки, что странно, а в скромном бежевом пальто, на губах почти нет помады, волосы прилизаны. Без красного лица я бы её и не узнала, наверное. Но лицо на месте: напряжённое, с яркими щеками, и становится ещё краснее, когда женщина видит нас у окна.

Она всё же заходит в кафе, снимает перчатки, подходит к нашему столику и отодвигает свободный стул.

– Добрый день.

– Добрый, – отвечает мама.

Я тоже здороваюсь.

Женщина усаживается напротив, складывает перчатки на коленях и поправляет ворот пальто. Раздеваться не собирается, значит, на долгую дружескую беседу не рассчитывает. И правильно.

Что ж, место было выбрано удачно. Учинять скандал женщина тут не станет. Надеюсь.

Рядом сидит пожилая пара, у стойки ждут заказ трое мужчин, а официантка то и дело проходит мимо нашего столика.

Мама выпрямляется и убирает смятую салфетку под край блюдца.

– Я хотела спросить тебя…

– Валентина, – представляется женщина.

Мама кивает. Имя она запоминает, но обращаться по имени не спешит.

– Я хотела спросить тебя с того самого дня, как увидела твою дочь: как так вышло, что Натан, мой любимый муж, которому я верила, как себе, при первой же возможности изменил?

Валентина поднимает брови. На секунду её губы растягиваются, но улыбки не получается, скорее сострадательная гримаса.

– Быть может, вы не так уж хорошо его знали?

Мама поджимает губы. Вопрос попадает точно туда, куда Валентина и целилась. Пальцы матери тянутся к салфетке, но она вовремя останавливает руку и кладёт ладонь на стол.

Видно, что для неё этот разговор сродни испытанию. Она сама была инициатором, сама назначила время и место, а теперь сидит напротив женщины, которая может одним ответом испортить ей все оставшиеся воспоминания об отце. Хотя, куда уж хуже? И стоит ли верить этой Валентине вообще?

И всё равно мама не отступает.

– Вот поэтому я вас и спрашиваю. Почему мой муж, не сказав мне, назначил вашу дочь наследницей своего дома?

– Потому что она его дочь, – пожимает плечами Валентина. – Это логично, потому что он ничего не смог дать ей при жизни и захотел компенсировать после смерти. Но, на мой взгляд, компенсация такая себе. Как я уже говорила, этот дом не в самом лучшем состоянии… Я так полагаю, вы уже видели завещание?

– Видели, – подтверждает мама. – Поэтому и разговариваем с вами сейчас мирно. Заметьте, драка никому не выгодна. Суды, я так думаю, тоже не нужны.

Валентина переводит взгляд на меня, затем снова на маму, и её плечи немного расслабляются. Вот что ей хотелось услышать, разумеется. Всё-таки суд – это единственный способ вернуть с неба на землю эту зарвавшуюся хабалку.

Но мама блефует, слова – это еще не решения.

– Я, разумеется, тоже за мирное урегулирование, – кивает она. – Драться над костями такое себе удовольствие. Поэтому давайте решим полюбовно. Меня устраивает такой расклад: Оксана не будет претендовать на половину отцовского дома, если Гордей подарит ей новый.

Мы с мамой переглядываемся.

Прекрасно. Не прошло и пяти минут, а семейная трагедия уже превратилась в сделку с недвижимостью. Причём Валентина распоряжается и долей дочери, и домом Гордея с уверенностью кассира, выдающего сдачу, хотя сама к этому всему не имеет никакого отношения.

– Это вам с Гордеем договариваться, – озвучиваю самую цензурную из своих мыслей.

– Но он не хочет, вы видели вчера! – мрачнеет Валентина. – Уговорите его! Вам же нужен отцовский дом целиком, верно?

Мама смотрит на неё несколько секунд.

– Вы сейчас серьёзно?

– Абсолютно. У вашей дочери будет целый дом, у моей тоже. Нормальное решение, которое утроит всех.

– Нормальное для кого? – спрашиваю. – Оксана уже получила половину дома от отца. Почему Гордей должен заменить её долю целым новым домом?

– Потому что он обещал помочь.

– Кому обещал?

– Натану.

– Вы присутствовали при этом разговоре?

Ответа нет. Валентина берёт со стола сахарницу, заглядывает внутрь и ставит на место. Неудобные вопросы в полюбовное решение не входят.

Мама коротко хмыкает.

– Вот я понять не могу, откуда столько жадности. Ваша дочь разбила семью моей и имеет наглость что-то требовать?

Валентина перестаёт трогать сахарницу.

– Более чем, – отвечает она с резкими нотками в голосе. – Потому что когда-то ваш муж разбил мою собственную семью и должен мне щедрую компенсацию! А Гордей обещал!

От её вежливости не остаётся и следа. Сидящая за соседним столиком женщина поворачивает голову, и Валентина замечает это. Она берет перчатки, перекладывает их на край стола и продолжает уже тише:

– Вы прожили с Натаном всю жизнь, у вас была семья, ребёнок и дом. А я растила Оксану одна без чьей-либо помощи. Думаете, мне было легко?

– Вы пытаетесь получить плату не с того человека, – отрезает мама. – Натан оставил вашей дочери половину дома, а Гордей вам ничем не обязан.

– Ну это как посмотреть…

Официантка замедляет шаг возле нас, смотрит на Валентину и спрашивает, принести ли ей кофе. Та отказывается, даже не повернув головы. Девушка уходит, а мама проводит пальцем по краю блюдца. Очень аккуратно, по кругу, и я вижу, как ей трудно сдерживаться, чтобы не запустить посудой в голову бывшей соперницы.

Я пытаюсь собрать сказанное в нормальную логичную картину: отец уходит из дома после ссоры, а через две недели возвращается. Потом рождается Оксана, и Валентина считает свою семью разрушенной, хотя мама до сих пор не услышала ни слова о том, была ли эта семья и кто именно её составлял.

– Каким образом отец разбил вашу семью? – уточняю я вместо того, чтобы спросить про Гордея.

Но задавать ей вопросы про моего же бывшего мужа кажется унизительным. Уверена, женщина отмахнется и велит спрашивать его самого.

Валентина переводит на меня злой взгляд. Теперь краснота на её лице уже не кажется следствием быстрой ходьбы от машины. Она сжимает перчатки, и тонкая кожа собирается между пальцами.

Мама тоже смотрит на неё, не моргая и не перебивая, не требуя продолжать. Просто ждет.

Валентина разжимает руки, кладёт измятые перчатки на стол и опускает глаза:

– Тогда, больше тридцати лет назад... Натан меня изнасиловал…