15 глава

15

Вилка выскальзывает из моих пальцев и ударяется о край тарелки. Звяк получается такой громкий, что пожилая женщина за соседним столиком снова поворачивается к нам.

Мама сидит неподвижно. Только ладонь ее, лежащая на столе, медленно сжимается в кулак. Я смотрю на Валентину и жду, что она сейчас отмахнётся, признается, что сказала гадость со злости. Такие слова не бросают вот так вскользь между остывшим кофе и недоеденными сырниками.

Но Валентина не отступает. Опускает голову, снова мнёт свои несчастные перчатки и тяжело дышит через нос.

– Что ты такое говоришь, Валентина? – мама выговаривает её имя с трудом.

Кажется, ей проще было услышать про обычную измену, пьяную дурость, короткий роман, любое объяснение, после которого можно злиться на мужа и не пересматривать всю жизнь заново.

– Чистую правду! – шепчет та глухо и, судя по всему, вполне искренне. – Да, это я подложила ему ту записку, не надеясь ни на что… Потому что на других женщин он и не смотрел никогда, такой импозантный, видный мужчина… А мой муж… у меня к нему были чувства, а у него ко мне не особо. Я без любви жила много лет, без любви, без детей, – она замолкает, всхлипывая сухо.

Мама переводит взгляд на окно, но почти сразу возвращает его к Валентине. Теперь уже не позволит ей уйти от разговора ни в прошлое, ни к очередному дому.

– А ваш муж, он где был?

– Мой-то всё по вахтам мотался, по северам. В одну такую вахту и отморозил себе всё, с тех пор детей не мог иметь. Но я его пожалела, осталась с ним, да только он не ценил этого, только сейчас понимаю… В тот день он как раз был на вахте, когда мне с автомата позвонил Натан. Как я обрадовалась, господи! Он просил разрешения прийти… и я начала наводить марафет, да квартиру от капусты проветривать, как раз квасила на зиму. Он пришёл, и я ждала чего угодно, но не обвинений.

– В чём он обвинял? – спрашивает мама.

– В том, что я оставила ту записку, подставила его перед вами… Он был очень зол, а потом, видимо, решил: сгорел сарай – гори и хата. Он не стал пить чай, не стал говорить больше ни о чём, просто воспользовался мной и ушёл, оставив рыдать навзрыд, – она произносит последнее, уставившись в свои руки. Ни слезинки в глазах, ни попытки вызвать жалость, только пальцы так стискивают перчатки, что кожа поскрипывает.

Мама убирает ладонь со стола и прячет под ним. Я вижу, как дрогнул край скатерти.

– А потом я успокоилась и решила, что сама виновата во всём, – продолжает Валентина тихо. – Не стоило мне лезть в чужую семью, к чужому человеку, притом, что сама была несвободна. Это и было моим наказанием. На работе я на Натана больше не взглянула. Сначала его не было две недели, а потом явился мрачный. Он только раз подошёл, сказал: «Прости, Валентина, был не в себе, если что надо – говори». Я только кивнула, а потом…

Две недели. Те самые две недели, о которых мама рассказывала тогда. Всё сходится до обидного. Значит, в один из тех дней отец пришёл к этой женщине, совершил то, о чём теперь невозможно спросить его самого, а после вернулся домой с цветами.

– Беременность, – заканчиваю я.

– Да. Когда поняла, была в шоке, рыдала дни напролёт, так что муж ничего не мог понять. Боялась. А потом сходила в церковь, поговорила с батюшкой, и после начала видеть это иначе. Вдруг обрадовалась, решила, будь что будет, ведь я уже давно смирилась с тем, что никогда не стану матерью...

Мама медленно отодвигает чашку. Фарфор скрипит по столу, и этот негромкий звук действует на нервы. Я накрываю её руку своей. Пальцы у неё холодные.

– Значит, муж считал, что ребёнок его? – спрашиваю.

– Не мог он так считать. Знал, что детей у него не будет. Разводиться у нас в семье было не принято, но всё же пришлось. Муж не понял и не принял, вся родня отвернулась. Мне, беременной, пришлось уволиться и уехать в глушь, подальше от позора. Туда-то мне и пришёл первый перевод от Натана…

Перевод. Значит, отец знал об Оксане с самого начала. Не случайно узнал через много лет, не столкнулся со взрослой дочерью на улице, а знал, отправлял деньги и молчал.

Сколько раз он сидел с нами за одним столом после очередного перевода? Сколько раз говорил, что задержался по делам? И почему Оксана утверждала, что прекрасно его помнит, если Валентина уехала в глушь? Встречались, видимо, и не раз. Вопросов становится больше, но я не хочу давать ей возможность снова увести разговор в удобную сторону.

– То есть оставить ребёнка было вашим решением, а мой отец вам всё ещё что-то должен, так?

Валентина часто моргает, а потом ее страдальческая мина сменяется на прежнее напряженное выражение человека, находящегося в окружении врагов.

– Не было бы насилия – не было бы ничего, – шипит она. – Я бы до сих пор жила с мужем, а мои лучшие годы прошли бы не в селе в роли сельской училки на полставки!

– Но вы сами сказали, что жили без любви, – напоминаю. – Муж вас не ценил, дома почти не бывал, детей быть не могло. Теперь выходит, Натан лишил вас счастливой семейной жизни, которой, по вашим же словам, не было.

– Это не вам решать, какой была моя жизнь! Я могла остаться с мужем. Могла не уезжать. Могла работать в городе, а не считать копейки в сельской школе.

С этим не поспоришь: отцовский поступок изменил её жизнь. Если всё случилось так, как она говорит. Только в чём наша вина? В чём долг умершего мужчины, если он десятилетиями переводил деньги, общался с дочерью, а потом оставил ей сумму и половину дома?

Мама медленно высвобождает руку из-под моей ладони. Выпрямляется, поправляет воротник и смотрит на Валентину без прежней растерянности.

– Он переводил вам деньги, – констатирует сухо.

– Потому что, несмотря на всё, что натворил, раскаялся и был приличным человеком. Как и дочери оставил имущество, спасибо ему за это.

– Приличный человек, который, по вашим словам, изнасиловал вас?

Валентина морщится.

– Люди совершают страшные ошибки. Он свою признавал и старался исправить. Не вам меня судить. Вы получили мужа обратно, прожили с ним всю жизнь, а мне пришлось одной Оксану растить.

– Не одной, – возражаю. – Отец помогал деньгами.

– Деньги ребёнку отца не заменят.

– И новый дом теперь тоже не заменит. Однако вы требуете именно его.

Она прижимает перчатки к животу и недовольно щурится. Стоило разговору добраться до имущества, глухой шёпот и опущенная голова исчезли. Перед нами снова та самая женщина с крыльца, готовая измерять чужую вину квадратными метрами.

Мама замечает это тоже.

– Ладно, я поняла, – говорит она. – Но раньше вас и отцовский дом устраивал, пока не увидели новый от Гордея, верно?

Валентина поджимает губы.

Вот и ответ. Дом отца не такая уж рухлядь, как они пытаются представить. Да, в подвале сыровато, да, веранда во время сильного дождя требует тазика, а трубы однажды придётся менять. Но там можно жить спокойно, без ремонта на миллионы и риска провалиться сквозь пол.

Всё это делается только для того, чтобы обесценить его, превратить половину хорошего дома в оскорбительную подачку.

– Лучшее – враг хорошего! – заявляет Валентина. – Если Гордей может купить нормальный новый дом, почему Оксана должна соглашаться на старьё? Его собственная бывшая жена получила такой подарок. Чем хуже моя дочь?

– Ваша дочь получила наследство от своего отца, – мама смотрит на женщину с ледяным холодом в глазах. – А Гордей ей никто. Кроме того, о чём приличная мать в приличном месте говорить не станет.

Щёки Валентины опять наливаются красным. Она снова хватает перчатки со стола и начинает натягивать одну, торопясь и не попадая пальцами. Похоже, мирное урегулирование подошло к концу, но один вопрос так и торчит занозой с самого вчерашнего дня.

И я не выдерживаю:

– Чем Гордей обязан отцу, что вы так попрекаете его этим?

Валентина справляется с перчаткой, затем берётся за вторую. На её лице появляется неприятная ухмылка. Она уже поднялась, но уходить не спешит, как будто наслаждается паузой, зная, что впервые за весь разговор именно у неё есть нечто нужное нам.

– Это не мой секрет, чтобы его рассказывать, и если вас в него не посвятили, то… кто я такая, чтобы трепаться?