16 глава

16

Мама застёгивает ремень и всю дорогу до своего дома безмолвно смотрит в боковое окно. Даже радио включать не хочется, как будто после рассказа Валентины любая песня покажется издевательством, а новости уж точно ничем не помогут.

У подъезда мама наконец поворачивается ко мне:

– Ты зайдёшь?

– Нет, мам, дело есть…

Она берётся за ручку двери, но не открывает.

– К Гордею поедешь?

– Разговор закончу и поеду домой. Устала от недомолвок.

– А если он опять начнёт выкручиваться?

Пожимаю плечами:

– Тогда хотя бы узнаю, как именно. На крайний случай прижму его к стенке и отметелю ложкой для обуви по упрямой башке. Давно напрашивается.

Мама недовольно поджимает губы. В кафе я решила, что спрашивать Гордея ни о чем не стану, но хватило меня ненадолго.

– Не верь сразу всему, что он наговорит, – предупреждает она. – Этот твой Гордей умеет правду так подать, что виноватыми останутся все, кроме него.

– Он уже не мой.

– Был твоим двадцать лет, а такие привычки за полтора месяца не испаряются.

С этим спорить трудно. Жду, пока мама войдёт в подъезд, помашет мне из окна второго этажа и только после этого трогаюсь с места.

Бывший живет в новой квартире в центре неподалеку от набережной – дочь назвала мне адрес. Это высотка с панорамными окнами и подземной парковкой, но я ставлю машину возле мусорных контейнеров и решаю считать это знаком судьбы. Пока лифт ползёт вверх, успеваю пожалеть, что приехала, и передумать уезжать.

Звоню в дверь. За ней почти сразу слышатся шаги, короткий шум и недовольное ругательство. Потом щёлкает замок.

Гордей стоит на пороге в расстёгнутой до пупа рубашке и домашних брюках. Волосы взъерошены, на щеке след подушки. Наверное, спал на диване. Или пытался.

В правой руке у него низкий стакан, на дне которого осталось немного янтарной жидкости.

Трезвым его не назовёшь, но и пьяным тоже. Скорее, он находится в том состоянии, когда человек уже считает себя необыкновенно честным, а окружающие ещё не успели оценить его откровенность.

Мужчина поднимает брови и прислоняется плечом к дверному косяку.

– Ого, какая встреча. Чем обязан?

– Надеюсь, встреча будет очень содержательная. Мы сейчас пообщались с твоей будущей тёщей…

Он смотрит на меня несколько секунд, затем отпивает из стакана.

– О ком ты говоришь?

– Ты знаешь, о ком я говорю, мать Оксаны.

Уголок его рта чуть приподнимается, но не в улыбке, а в предупреждении, что сейчас он начнёт цепляться к словам, лишь бы не отвечать на мои претензии.

– С чего ты взяла, что она моя будущая тёща? – хмыкает равнодушно.

– Ты разве не собираешься жениться на её дочери?

– А что, похоже, что собираюсь?

За его спиной тихо работает телевизор. В прихожей нет ни женской обуви, ни чужой куртки, все максимально минималистично. Значит, и правда один. Странно, но задавать вопросы о его новой семейной жизни я не собираюсь. Я тут не за этим.

– Короче, мне не нравится этот разговор, – хмурюсь. – Давай начнём так. Ты всю эту кашу заварил, тебе и разгребать.

Гордей поворачивает стакан в пальцах, рассматривая остатки напитка на дне.

– Какую именно кашу?

– Вот такую вот. Полдома, которым ты обещал обеспечить эту женщину… мои пол дома. Она как-то узнала о завещании, и я уверена, что с твоей помощью… а теперь ты хочешь меня спровадить в новый дом? Может быть, ты действительно подаришь его ей, и она оставит меня в покое в отцовском?

Он выпрямляется, почти полностью закрывая плечами дверной проём.

– С чего бы это? Думаешь, весело будет нашей дочери жить рядом с Оксаной и её матерью?

– Так почему ты не продумал этот момент?

– Да, ты права, – хмыкает он с сарказмом. – Надо было сказать Лёле, чтобы она не хвасталась никому своими свадебными подарками только ради того, чтобы Оксана не увидела. Ты серьёзно мне сейчас это предъявляешь, Лид?

– Я прошу тебя разбираться с теми, кому ты что-то обещал. Лёля имеет право радоваться своему дому и рассказывать о нём хоть всему городу.

– Включая Оксану?

– Включая кого угодно… это не её дом, но Валентина уже решила, что новый должен достаться дочери, потому что старый недостаточно хорош. Ей не нужны ни половина, ни целое отцовское жильё. Ей нужно самое дорогое из того, что она увидела.

Гордей прикрывает глаза и трёт большим пальцем висок, но мне его не жалко. Я тоже устала, только не покупала два дома и не ввязывалась в сомнительные отношения с почти роднёй.

– И что ты предлагаешь? – интересуется он. – Забрать у Лёли подарок, пока Оксана не успокоилась?

– Не передёргивай, просто сделай что-нибудь. Потому что весь этот беспорядок – это твоя вина.

На последних словах Гордей тихо смеётся, глядя на меня глазами, в которых веселья не видать.

– Действительно моя? Не твоего отца?

Вот и добрались. Натан Борисович снова назначен главным и самым удобным виновником. Он не возразит и не объяснит, зачем оставил двум дочерям один дом на двоих.

– Но с него ничего теперь не возьмёшь и не спросишь, а вот ты что-то там обещал, чем-то там обязан, и ты в этом всём замешан, наверное, больше, чем вообще вся наша семья. И мне очень интересно, чем именно ты настолько обязан моему отцу!

Он перестаёт улыбаться, даже стакан в его руке замирает. Гордей смотрит на меня внимательно, уже без ленивого прищура, и я жду привычной насмешки, того, что он отмахнется, или уйдет от темы.

Но он молчит.

Затем отступает на шаг в квартиру, однако я остаюсь на месте.

– Я не зайду, пока ты не скажешь, зачем.

– Зачем что?

– Зачем тебе всё это. Оксана получила по завещанию деньги и половину хорошего дома. Ты предложил выкупить мою долю и отдать ей вторую половину. Ради этого купил мне дом рядом с Лёлей, подобрал мебель в моих любимых цветах, подключил интернет и даже кофе мой засыпал. Теперь её мать уверяет, что ты обязан отцу. Не просил он тебя просто присмотреть за дочерью…. за просьбы не расплачиваются недвижимостью.

Гордей отводит стакан в сторону и опирается ладонью о дверь.

– Неплохо ты всё подогнала, Лид.

– Работа у меня такая, считать. Ты забыл?

– Не забыл.

Смотрю на бывшего мужа и замечаю, как сильно он устал. Под глазами тени стали глубже, рубашка помята, на запястье нет часов. Но слабым Гордей всё равно не выглядит, он никогда себе этого не позволял.

– Валентина сказала, что это не её секрет, – продолжаю я. – И если меня в него не посвятили, она не станет трепаться. Очень благородно с её стороны, особенно после требований подарить Оксане дом. Значит, секрет твой или отца. Отец умер. Остался ты.

Гордей смотрит в стакан, одним движением допивает и морщится. Потом ставит его на узкую тумбу в прихожей, не рассчитав силы, и стекло звонко ударяется о поверхность.

– Один пьешь? – спрашиваю прежде, чем успеваю прикусить язык.

– Ревнуешь?

– Проверяю, сможешь ли ты вообще связно говорить.

– Смогу. Пока ты не пришла, даже не сомневался.

Прежний Гордей никуда не делся. Нашёл силы уколоть, значит, беседовать вполне способен.

– Тогда говори.

Он вздыхает и наконец отходит от двери.

– Да, возможно, пришла пора тебе это рассказать. Проходи уже, не на пороге же стоять.

Прохожу нехотя, разуваюсь и ставлю туфли у стены. Гордей закрывает дверь. Замок щёлкает за спиной, и этот звук заставляет меня на секунду вспомнить, сколько раз я входила с ним вместе в наше семейное жилье, не ожидая подвоха от человека рядом.

Теперь даже сесть на его диван кажется опасным решением.

В гостиной горит только торшер, на журнальном столике – бутылка, тарелка с засохшим бутербродом и пульт. Телевизор показывает старую комедию почти без звука.

На новую счастливую жизнь не похоже, но меня это больше не касается.

Сажусь на край дивана. Гордей убирает пульт, переносит стакан на стол и устраивается рядом, оставив между нами свободное место. Раньше на этом расстоянии лежали бы его рука или моя голова. Сейчас там только пустота.

Он наклоняется, сцепляет пальцы и несколько секунд рассматривает собственные ладони.

– Ну? – подталкиваю я. – Что вас связывало с моим отцом.?

Гордей поднимает голову и смотрит мне в глаза.

– Я знал его давным-давно, Лид, еще до тебя. С самой своей юности, когда он тесно дружил с моей матерью…