17 глава

17

– Дружил? – сглатываю, с подозрением глядя на бывшего. – Что значит дружил?

После разговора с Валентиной я уже опасаюсь любых подробностей папиной жизни. Неужели сейчас выяснится, что и со свекровью у него были отношения, о которых знали все, кроме нас с мамой? Этого мне еще только не хватало…

Маму подобное точно добьёт.

Гордей смотрит на меня без прежней насмешки.

– Только то, что я сказал, Лида. Они были хорошими друзьями, когда-то учились вместе в школе, потом после девятого класса их пути разошлись, но периодически они сталкивались, в одном городе жили как-никак. Школа раньше была дружная: ходили в походы, ездили на сборы урожая, сдавали ГТО, ты знаешь.

Киваю. Отец рассказывал. Он вообще любил вспоминать школьные годы, и я охотно слушала. Надо же, оказывается, рассказывал он не всё…

– Потому и дружили потом до старости, – выдыхает бывший. – Или до смерти. Ты многого не знаешь и про мое прошлое. Мой отец, он… в общем, не совсем то, о чем я рассказывал. Он очень пил, Лида, и это не то, чем можно хвастать направо и налево. Плохая генетика, – улыбается криво.

Смотрю на бутылку перед нами. Гордей замечает мой взгляд и отодвигает её к краю столика.

– Но ты же говоришь, совсем его не видел?

– Редко, – соглашается он. – Редко, но метко.

– Что ты имеешь в виду? – выпрямляюсь на диване.

До сих пор я почему-то ожидала услышать про деньги, знакомства, какую-нибудь помощь с работой, но Гордей сидит, опустив плечи, и ногтем большого пальца скребёт костяшку указательного и даже на меня не смотрит.

Вскрывать старые раны всегда больно.

– Он появлялся обычно пьяный и избивал мать, а я ничего не мог поделать, – продолжает, – однажды он избил и меня, когда я пытался ее защитить, – Гордей касается виска. Там белеет тонкий старый шрам, который я столько лет вижу и давно уже не замечаю. – С тех пор он запирал меня в туалете в каждый свой приход, чтобы не мешал.

Я перестаю сжимать застежку сумки. Даже убираю с неё руку, чтобы случайно не щёлкнуть.

Хочу что-нибудь сказать, но привычное сочувствие здесь явно не подходит, да и неуместно оно теперь. Не представляю я Гордея маленьким, запертым за дверью. У него мать кричит, а он не может выйти… страшно и трудно вообразимо.

Этот человек и сейчас не выносит, когда кто-то считает его слабым. А тогда нужно было просто сидеть и слушать…

– Зачем она открывала ему дверь?

Он пожимает плечами.

– Наивная женщина каждый раз надеялась на чудо… Однажды мы встретили его в магазине неподалеку от дома. Мама как раз в очередной раз болтала с Натаном Борисовичем возле овощей, когда отец появился снова навеселе. Моя мама с твоим отцом часто виделись там, он покупал твоей матери груши, которые она так любила.

Я помню эти груши. Спелые и зеленые с мягкими боками, кисло-сладкие. Мама перебирала пакет, выбирала ту, которую уже нельзя оставлять до завтра, и несла мыть, чтобы разделить на всех самую мягкую.

Хочется улыбнуться. Такая мелочь, а я почти слышу, как она возмущается, что папа купил слишком много. Но Гордей проводит ладонью по щетине, и я терпеливо жду продолжения, уже не решаясь его торопить.

– И вот отец увидел их вдвоем… И начал скандал. Мама ушла из магазина, извинившись перед Натаном, поспешила домой, так и не купив ничего. Отец последовал за нами, Натан, как оказалось, тоже. В подъезде отец ее снова ударил, обозвал шлюхой, но Натан успел вовремя, прежде чем началось традиционное избиение. Они подрались, Натан ударил отца, тот упал затылком о ступеньку и больше не встал.

Гордей замолкает. В телевизоре кто-то тихо смеётся, и я тянусь за пультом. Попадаю пальцем не на ту кнопку, потом нахожу нужную. Экран наконец гаснет.

– Он…

Гордей кивает.

– Натан его убил. Потом он свидетельствовал в суде, что тот упал сам, разумеется, поскользнувшись пьяный. Обвинения ему не предъявили, решили, что все это было несчастным случаем. Судья, кстати, был его хорошим знакомым… повезло.

Сжимаю пульт так, что край впивается в ладонь. Перекладываю на стол и смотрю на собственные пальцы.

Хочется спросить, уверен ли Гордей, но вопрос глупый, ведь он сам там стоял и видел, как его мать ударили, как папа вмешался. Это я сейчас пытаюсь найти другое объяснение, перебрать слова, убрав самое страшное, но не могу.

– Почему мама мне не рассказала об этом? Она ведь знает?

Бывший пожимает плечами.

– Насколько я в курсе, Натан Борисович не сильно распространялся ей о подобных делах. Да и вообще… Быть может, про повестку соврал, что что-то по работе… Не знаю.

Прижимаю сумку к животу, как щит.

За один день отца назвали насильником и убийцей. Валентина рассказывала, как он обошёлся с ней, Гордей рассказывает, как он защитил его мать. Я слушаю и в каждой истории ищу место, где кто-нибудь соврал. Но ведь наверняка и не узнаешь…

И здесь рядом со мной сидит человек, которого я знаю двадцать лет. У него старый шрам на виске, и он только что показал мне, откуда этот шрам взялся.

Мне хочется взять его за руку, и я уже сдвигаю ладонь по обивке, но останавливаюсь. Нет.

Какой смысл? Он замечает движение, смотрит на мои пальцы и ничего не говорит.

– И что потом?

– Потом Натан Борисович помог нам продать старую комнату в малосемейке и улучшить жилищные условия, выбил через знакомства квартиру вне очереди, не прошло и года. Вскоре после мама расцвела настолько, что я перестал ее узнавать. Она перестала оглядываться и кричать по ночам, стала надевать красивые платья, улыбаться, и всего-то нужно было…

– Избавиться от абьюзера.

– Можно и так сказать, – Гордей откидывается на спинку дивана, зацепив локтем подушку. Поправляет её, долго пристраивает под спину.

Я жду, пока он закончит.

Когда мы ещё были женаты, мне казалось, что про его трудное детство я знаю достаточно. Мать-учительница, денег мало, отец появляется редко, и ничего хорошего от этих появлений не ждут. Гордей рассказывал об этом без подробностей, а я не лезла. Он гордится, что сам всего добился, и имеет право.

Но ни про запертую дверь, ни про ту ступеньку он не говорил.

– Так вот что вас связывало…

– Я всегда знал, чем обязан твоему отцу, – говорит мужчина серьезно. – Но когда спрашивал, чем обязан ему в ответ… он всегда отмахивался. А потом, когда здоровье начало подводить, Натан Борисович позвал меня и рассказал о своей ошибке молодости, сообщив, что есть то, о чем он может попросить только меня, если что-то с ним вдруг случится.

Ошибке молодости, значит.

Вспоминается Валентина, мявшая перчатки. Она сегодня выбирала совсем другие слова… Не знаю, сколько Гордею рассказал отец и сколько бывший готов повторить мне, но перебивать его сейчас не хочу. Я слишком долго добивалась этого разговора.

– Он просил позаботиться об Оксане, потому что он виноват в том, как она живет и в том, где. В глухой деревне… Он попросил дать ей то, что не смог дать сам, потому что ее мать не всегда была рада это принять. Она хотела, чтобы он развелся с женой, манипулировала ребенком, не давала им видеться, хотя Натан искренне хотел быть отцом. Только позже, когда Оксана выросла, они смогли общаться. Он помог ей поступить в институт, правда, она его бросила, но дело не в этом.

Интересно выходит. Значит, Валентина ещё и хотела, чтобы отец ушёл из семьи. Нам она об этом не сказала. Рассказывала про потерянного мужа, деревню, испорченную жизнь и дом, который теперь должны предоставить её дочери.

У Гордея свои подробности. И снова только я слушаю всё это впервые.

– Почему ты не сказал мне раньше? Про его просьбу?

– Ты бы согласилась помочь Оксане?

– До того, как застала вас в гостевой спальне? Возможно. Теперь мы этого не узнаем.

Он поджимает губы.

Я убираю сумку с колен и ставлю рядом. Теперь мне понятно, почему он взялся за Оксанину судьбу. Но как же мы? Я, Лёля, Артур? Про нас папа тоже просил или тут можно было обойтись без просьбы?

– Я понимаю, чем ты обязан моему отцу теперь, Гордей. Не понимаю я одного: обязательно было делать ее своей любовницей? Или это слишком глупый вопрос?

– Необязательно, Лид. Но кто сказал, что я делал?

Замираю с рукой на подлокотнике. Он смотрит на меня, ожидая ответа без малейшего желания усмехнуться.

Мне хочется напомнить ему всё, и ее поцелуй у меня на глазах и его объяснение про меня пятнадцать лет назад, свежую и беззаботную… Наш развод. Но в первую очередь вспоминается то, с чего всё началось.

– Ну, как бы беременность намекает, нет?

– А с чего ты взяла, что ребенка можно зачать только переспав?