18 глава

18

– Ладно, – поднимаю руки ладонями вверх, – можешь не продолжать, я уже вижу, что это что-то жуткое, сюрреалистичное и отвратительное. И твои поступки говорят куда лучше слов: в частности то, что ты предпочёл это всё мне и своей семье: Оксану и твой долг. Долг я понимаю и уважаю его. Но ты предпочёл его мне, Гордей, которая прожила с тобой много лет, которая родила тебе детей. Которая была с тобой рядом и была тебе хорошей женой…

Опускаю руки на колени, и становится даже немного жаль себя. Хорошая жена… себя не похвалишь – никто не похвалит. Быть может, не такой уж хорошей я была?

Мне по-прежнему до рези в груди жалко мальчишку, которого запирали в туалете, пока за дверью избивали его мать. Я понимаю, почему Гордей благодарен папе. Но сейчас от меня, кажется, ждут, что я приму заодно и всё остальное: Оксану, ее беременность и своё неприглядное место во всей этой истории.

Гордей морщится.

– Ты, как всегда, делаешь преждевременные выводы, Лид…

– Да я впервые слышу от тебя всю эту информацию!

– Ты даже не дослушала толком.

– А тебе не кажется, что слишком поздно об этом рассказывать? Теперь, когда ты уже наворотил дел?

Он чуть приподнимается с дивана, но тут же садится обратно. Подушка сползает у него за спиной. Гордей вытаскивает её и кладёт на подлокотник, с ненужной тщательностью расправляя угол.

Я жду. По крайней мере, подушка в этом доме уже устроена как следует.

– Ты сама пришла задавать вопросы, и я тебе рассказываю. Это с самого начала было не моей тайной, ты понимаешь? Твой отец держал Оксану в секрете, он только созревал для того, чтобы вам рассказать всем. И поэтому я не мог трепаться, понимаешь, ни тебе, ни кому бы то ни было? Поэтому и молчал…

Папа обещал поговорить со мной после операции. Я прекрасно помню его руку в своей, помню, как боялась сжать сильнее, сделать больно. Тогда мне было безразлично, что именно он хочет рассказать, только бы сам рассказал. Сидел бы напротив, волновался и тянул время, сколько ему нужно.

Но теперь я должна слушать Гордея, понимая, насколько же это все унизительно.

– Про Оксану ты не мог сказать, – медленно произношу. – Про отца. А со мной просто разговаривать тоже нельзя было? По человечески, Гордей, хотя бы намекнуть, чтобы всё вот это не перевернуло жизнь с ног на голову?

Он потирает лоб и смотрит мимо меня на погасший телевизор.

– Возможно, именно с того момента, как я узнал, и начала расти вот эта вот стена между нами, которая закончилась полтора месяца назад нашим разводом. Да, я сам виноват, и я этого не отрицаю. Но я полагаю, что пришло время рассказать тебе всё честно. Тем более ты сама хочешь узнать, и тебе не всё равно, – вопросительно приподнимает брови.

Ему нужен ответ именно на последнее, вижу же.

Отвечать опасно. Скажу, что не всё равно, и Гордей немедленно услышит то, что ему нравится. Уже спрашивал, ревную ли я. Ему достаточно моего приезда, чтобы счесть себя нужным, а дальше можно улыбаться, звать Лидусей и смотреть на меня сверху-вниз, уверенный во всех своих решениях и правоте.

Но сказать, что всё равно, я тоже не могу. Я сижу в его квартире, уже который раз собираюсь послать его и всё-таки жду продолжения.

– Я хочу узнать, что происходило в моей семье. Думаю, имею право.

– Я разве спорю?

– Пока ты только рассказываешь, почему молчал.

Гордей подаётся вперёд, кладет локти на колени. Я невольно слежу за его руками, хотя собиралась слушать слова.

Вчера он ногой сломал перила и грозился оставить меня без жилья, а сегодня сидит рядом, усталый, и признаёт вину. Мне трудно поспевать за этими переменами. И ещё труднее понять, с которым из двух Гордеев я теперь разговариваю.

– Дело в том, что когда я спросил, какую помощь я могу оказать его дочери, она сказала, что единственное, чего хочет, это семью и детей…тут я, разумеется, помочь ей ничем не мог. Потому что это было выше, так сказать, моей компетенции, но мой чёртов долг никуда не делся…

Поднимаю на него глаза.

Очень хочется уточнить насчёт компетенции, но я прикусываю щёку изнутри. Сам потребовал выслушать, вот пусть и договаривает. Если начну задавать вопросы на каждом слове, мы до утра отсюда не выберемся.

Оксана хотела семью. Я свою тоже хотела, между прочим. Мне нравилось быть замужем за Гордеем, я не считала годы до того дня, когда наконец освобожусь от него. Мы растили детей, ждали свадьбы Лёли. У меня были планы, в которых он оставался моим мужем.

Почему сейчас об этом стыдно даже подумать?

Сижу, уставившись на его пустой стакан, и понимаю, что все ещё опасаюсь показаться ему жалкой. Двадцать лет прожили, а я до сих пор выбираю, с каким лицом признаться, что мне было хорошо с ним, а он все это время думал о том долге.

– Я хотел закрыть этот гештальт много лет, потому что это всё висело надо мной как Дамоклов меч. И, честно говоря, он до сих пор висит, потому что я так и не считаю свой долг исполненным.

Гештальт он закрывает, даже слово подходящее нашлось. А мне потом предлагалось открывать калитку Оксане с её матрасом… Как вспомню, так руки чешутся надавать Новицкому оплеух.

Хотя это уже бесполезно.

Гордей умолкает, сцепив пальцы в замок. Смотрю на него в ожидании, но он занят своими мыслями.

– Так что ж ты сделал, черт побери? – не выдерживаю.

– Я помог ей сделать ЭКО, – пожимает он плечами.

Несколько секунд смотрю на его плечи, которые уже опустились. Так просто? Вот на этом месте можно было просто пожать плечами?

Я знаю, что такое ЭКО. Только пока он говорил, у меня в голове не возникло ни одного объяснения, в котором Гордей не был бы отцом её ребёнка. И сейчас я ещё пытаюсь понять, что именно он называет помощью.

– Ты что, дал свои клетки ей?

Он хмыкает.

– Ещё чего? Она сама выбрала себе донора.

Поворачиваюсь к нему всем корпусом.

Мужчина сидит совсем близко. В свете торшера хорошо видно и щетину на его щеке, и тонкий шрам, о котором я теперь знаю больше, чем хотела. Он не улыбается и не тянется ко мне, ждет, пока я пойму.

А я пытаюсь вспомнить, говорил ли он хоть раз прямо, что ребёнок его. В гостевой спальне говорила Оксана. Потом я спрашивала, обвиняла, а он злился. Снова и снова в памяти возникает ее ладонь на его плече.

Хорошо, допустим, не он донор. Но ведь она сообщила ему о беременности именно так, как сообщают мужчине, от которого ждут ребёнка. При мне спокойно попрощалась, поцеловала его. Ещё и отметить новость собиралась.

– А почему она считает, что это твой ребёнок?

– Потому что я ей его оплатил. Это недешево, Лид. Она всю жизнь мечтала о семье и больше ничего не хотела. Денег на жизнь ей оставил твой отец, а я организовал ей ребёнка, потому что с личной жизнью у неё не сложилось, возраст поджимает, а матерью быть охота. Вот и всё, Лида.

Смотрю на него с открытым ртом.

Он произносит это с таким будничным видом, что я на секунду даже теряюсь. Организовал ребёнка. У него всё можно организовать, были бы деньги и желание. Дочери дом, Оксане ЭКО. Со мной, правда, вышло сложнее, я почему-то не захотела жить по предложенному им идеальному плану.

Но ребёнок не его.

Если Гордей сейчас говорит правду, у Лёли и Артура не будет брата или сестры от собственной тётки. Я настолько привыкла к этой мерзкой путанице, что теперь и не сразу понимаю, что с ней делать.

Гордей чуть сдвигается ко мне, и я упираюсь ладонью в диван, удерживая прежнее расстояние. Он замечает, останавливается.

Я бы хотела обрадоваться. Услышать, что всё объяснилось, и хотя бы перестать сжимать зубы. Уже болит челюсть. Но вместе с его объяснением приходится вспомнить и то, как он стоял напротив меня в гостевой спальне и даже не пытался оправдаться.

Ему не нужно было выдавать отцовскую тайну целиком и не обязательно рассказывать про детство, смерть, обещание. Можно было сказать несколько слов про эту беременность. Мне, жене.

В тот день, когда я похоронила папу и пришла позвать мужа к столу.

– Ни черта не понимаю. Тогда какого хрена у нас с тобой всё дошло до развода?

Гордей разжимает губы, но я уже вспоминаю его ответ. Тот самый, которого мне хватило тогда, чтобы перестать спрашивать. Помню каждое его слово. Я с ними ложилась, просыпалась, смотрела на себя в зеркало.

– Ах да, – усмехаюсь невесело, – ты ведь сказал, что она свежая, чувственная и так далее. И что моложе меня, моя молодая копия. И что же толкнуло тебя это сказать, не подскажешь? Неужели тоже долг?