19 глава

19

Он ничуть не смущается моего вопроса. Смотрит прямо, как будто я спросила о погоде.

– Это сложно, но я объясню, – произносит, задумчиво разглядывая мое лицо. – Просто в тот самый момент, когда ты спросила меня, Лида, я посмотрел в твои глаза и хотел тебе все объяснить от и до, но потом… потом внутри что-то щелкнуло. Я промолчал, позже ответив именно так, как ты и ожидала от меня, а знаешь почему? В твоих глазах была ненависть. Как будто ты уже заранее вынесла приговор и осудила, еще не зная ничего… И я не стал оправдываться. Моих оправданий ты бы не услышала ни тогда, не слышишь ты их и сейчас, я просто открываю рот, как золотая рыбка, а ты из каждого моего слова пытаешься вычленить как можно больше моей вины.

Смотрю на его рот. Открывается, закрывается, да. Со слухом у меня тоже всё в порядке. Только тогда я пришла за мужем, чтобы позвать его на поминки, а услышала про чужую беременность.

Какое выражение лица ему требовалось? Заинтересованное?

Беру со стола пустой стакан и тут же ставлю обратно. Воды в нем не появится, а вот швырнуть вполне могу.

– Я для тебя давно стал лишь причиной для расстройства, еще заранее до тех самых похорон, – продолжает бывший. – И тогда, увидев твои глаза, я вдруг решил попробовать все сначала, с тобой же, но той, что моложе и с будущим ребенком. Нет, не попробовать даже, а хотя бы ощутить ту атмосферу, которая была у нас двадцать лет назад, вспомнить и заново ощутить на себе, чтобы освежить наши собственные чувства.

Наши. До этого слова ещё как-то получается сидеть и слушать это все, но теперь выпрямляюсь. Надо же, сколько всего делалось ради меня, пока я думала, что меня просто заменили…

– То есть ты смотрел на неё и вспоминал меня?

Он смотрит в мои глаза, ища в них знак, что я понимаю все его слова до единого. Более того – понимаю даже подтекст.

– Я хотел вспомнить, каково это, любить тебя без оглядки, как тогда. Помнишь ли ты, как мы любили двадцать лет назад, Лида? Помнишь, как неистово, как будто ничего на свете больше не имело смысла? Вот и я не помню, как будто полжизни прошло, а так не может быть. Я ведь знаю наверняка, что люблю тебя больше жизни, но не могу вспомнить и ощутить внутри это чувство, я будто забыл, каково это. И это выводит из себя. Я не хочу быть роботом с одними лишь воспоминаниями, я хочу быть живым, – Гордей растирает ладонью лицо и откидывается на спинку, но почти сразу опять наклоняется ко мне.

Я продолжаю смотреть ему в лицо, хотя удобнее было бы уставиться на стол. Потом ведь скажет, что отвернулась в самый неподходящий момент, отмахнулась от его откровений.

– Мы изменились с тех пор. Очень. – выдыхает он. – И я не знаю, обо что разбилась наша лодка, о мои ли секреты или о что-то другое. Но что-то подсказывает, трещины пошли гораздо раньше тех похорон…

Просовываю ладони между коленями, согревая пальцы. Во рту горчит. Ещё недавно я пыталась понять, чей ребенок у Оксаны, а теперь приходится разбираться, как давно со мной было плохо.

У Гордея, видимо, и на это есть ответ.

– Трещины, значит…

Он кивает, уголок его губ слабо дёргается.

– Вроде того, а сама ты этого не ощущала? Наверное, да, ты ведь не зря выгнала меня с той же минуты, даже толком поговорить не захотела, обсудить. Из-за этого я и принял окончательное решение.

– Как быстро ты все решил…

– Отнюдь, я решал очень медленно, долго и заранее. Окончательно все понял я лишь на похоронах твоего отца. Вспомни, Лида, когда мы в последний раз занимались любовью так, чтобы забыть обо всём? Когда тебе на самом деле было в кайф, как раньше? Когда ты предвкушала близость и ждала ее с нетерпением? Когда в последний раз бросалась мне на шею и зарывалась в нее лицом, м-м? Очень давно… непозволительно давно. И когда же, скажи, это превратилось в такую рутину, что куда проще тебе было притвориться спящей, усталой, или больной, лишь бы не терпеть лишний раз мои прикосновения?

Поджимаю губы и перевожу взгляд на столик. Засохший бутерброд по-прежнему лежит на тарелке. Хочется взять её, унести на кухню, включить воду, чтобы занять руки и дать себе время придумать, что ответить.

До чего же удобные привычки у хорошей жены. Или всё-таки не такой уж и хорошей, это он мне пытается объяснить?

Ну нам и не по двадцать лет, чтобы любить друг друга ночи напролёт. Есть работа, дела, усталость. Настоящая, между прочим. От того, что я ложусь спать рядом с мужчиной, она не исчезает никуда.

И всё же хочется возразить ему по-другому. Вспомнить такой вечер, после которого Гордей замолчал бы. Назвать день, сказать, во что я была одета, как он ко мне прикоснулся. Я помню его руки, знаю, каково это, прижаться к нему и не думать ни о чём дурном. Только дату назвать не могу. И злюсь на себя за то, что ищу её всерьёз.

– А ты со мной об этом говорил? До Оксаны, Гордей?

Он чуть поднимает подбородок.

– Сейчас говорю. А тогда делал… но ты отмахивалась каждый раз.

– Сейчас я уже твоя бывшая жена.

Пальцы сами тянутся поправить вырез блузки. Прекрасно, Лида, ещё начни проверять, не слишком ли хорошо видна шея. Человек рассказывает о своих чувствах, а ты уже мысленно рассматриваешь себя в зеркале, выискивая недостатки.

Мне нравился мой муж. И нравилось ложиться с ним в одну постель. Почему теперь необходимо доказывать это, стыдясь каждого вечера, когда просто хотела спать?

– Оксана, значит, в постели получше будет, да?

Он закатывает глаза.

– Я уже сказал, что она ни при чём, она просто похожа на тебя помоложе, вот и всё. Правда, только внешне…

– Огромное разочарование, да?

– Или облегчение.

Гордей знакомо проводит ладонью по щетине. Я слежу за этим движением и никак не могу решить, чему мне полагается радоваться. Что Оксана оказалась хуже? Что свою жену он сумел отличить от другой женщины, лишь пожив без неё полтора месяца? Или не сумел?

Спросить, скучал ли он по мне самой, без этой проклятой поправки на возраст, страшно. Ещё ответит, что именно это всё время и объясняет.

Оксана ждёт ребёнка. Какое место собирается занять рядом с ней Гордей, я всё ещё не понимаю.

– Но ты считаешь этого ребенка своим.

– Как ты считаешь своей любую купленную тобою вещь.

Невольно поворачиваю к нему голову. Вещь? Он ведь говорит о ребёнке. О том, кого надо будет носить на руках, кому однажды придётся объяснить, кто такой Гордей и почему приходит. Или не приходит.

Смотрю на пустой стакан. Нет, на выпитое это не спишешь. Гордей прекрасно понимает, что произносит, и даже не пытается поправиться.

– Ты собираешься его воспитывать?

– А почему нет? Быть может, если Валентина окончательно не выведет меня из себя. Она охренела слишком быстро, думаю посшибать ей рога… Ей я не обязан ничем.

Прикусываю губу. Хоть кому-то не обязан, уже достижение. Только получается, что будущему ребёнку сначала должно повезти с бабушкой. Не разозлит Гордея окончательно, и у того, возможно, найдётся желание стать отцом.

Рядом лежит моя сумка, и я подтягиваю её ближе, поправляя загнувшийся ремешок. Гордей замечает движение, переводит взгляд с сумки на меня.

– Значит, потому и случился тот развод, потому что любви больше нет, – роняю.

– Ты вообще когда-то слушала меня, Лида? Любовь никуда не уходила, я лишь хотел почувствовать ее снова, как тогда, в наши первые годы вместе.

Я слишком хорошо слышу, Гордей. Настолько хорошо, что уже начинаю сомневаться в собственной памяти. Мне казалось, у нас была семья, в которой ему хотелось жить. Обычная, со взрослыми детьми и планами на свадьбу дочери. Я понятия не имела, что должна ещё ежедневно возвращать ему молодость.

И ведь вернуться в то время хотелось бы и мне самой. Хотя бы на минуту оказаться рядом с ним, не проверяя каждое слово, прижаться щекой к сильному плечу, которое сейчас так близко, и не ждать, что за этим последует нечто из ряда вон.

– И для этого тебе понадобилась Оксана.

– Скорее встряска, и она нужна нам обоим, только ты пока что никак не хочешь это признать. Слишком упряма. Ну и вряд ли признаешься в том, что я прав, да и вернуть тебя будет задачей со звездочкой. Вот только теперь я не уверен, что хочу. Что-то подсказывает, что дальнейшая наша семейная жизнь, даже если ты каким-то чудом на нее согласишься, будет лишь очередной игрой в одни ворота.