20 глава

20

– Знаешь что, Новицкий, трясись-ка ты один, – поднимаюсь с дивана, жалея, что пришла.

Ремешок сумки, как назло, цепляется за подлокотник. Освобождаю его, закусив губу, расправляю блузку и только потом смотрю на Гордея. Ждёт, что я стану убеждать его вернуться?

Хотя без этого визита я так и считала бы, что муж ушёл к другой женщине. Нашёл помоложе, влюбился, решил начать новую жизнь. Мерзко, обидно, но хотя бы понятно.

Я полтора месяца училась обходиться без него и не лезть в то, что у них там с Оксаной происходит.

А он ушёл, потому что захотел снова почувствовать, как хорошо ему было со мной. И теперь ещё размышляет, стоит ли снова связываться с моей упрямой персоной. Бывшая жена недостаточно воодушевилась, услышав, что всё это делалось ради их любви.

Делаю шаг к выходу и останавливаюсь, потому что внезапно хочется спросить: а если бы получилось? Если бы рядом с Оксаной ему стало так же хорошо, как со мной когда-то? Что тогда предполагалось освежать в нашем браке?

Но я уже знаю, за какое слово он зацепится. Начнёт опять объяснять, что Оксана здесь ни при чём. Мы это сегодня уже проходили.

– Ну вот об этом я и говорил все это время, – вздыхает Гордей. – Скажи мне, Лида, когда именно ты перестала меня любить, м-м? После тяжелых родов я стал тебе ненавистен? После детей? Или время поработало над чувствами, или у тебя поменялись приоритеты, что? Мне важно знать, чтобы понимать, как вернуть то, что было?

Стою к нему боком и смотрю на выключенный телевизор. В чёрном экране отражается край торшера. Вот бы и Гордея можно было выключить одной кнопкой. Не навсегда, но хотя бы на минуту, чтобы он перестал задавать вопросы, в которых ответ за меня уже выбран.

Даже до родов добрался. Хочется немедленно поправить его, объяснить, что он всё неверно помнит. И про мою усталость, и про постель, и про наши обычные вечера. Оправдаться за то, что мы уже не молодожёны, которым можно ничего не делать и никуда не спешить. Что любовь тоже имеет фазы, и люди не обязаны искрить чувствами до самой могилы.

Открываю рот, но вовремя замечаю, с каким вниманием он ждёт. Вот сейчас, Лидочка, расскажи, где недоработала. Самое время, пока тебя слушают. Сжимаю губы.

Я тоже помню, как было раньше. И знаю, что с возрастом мне хочется немного другого. Чтобы рядом с мужем можно было быть уставшей, не следить за каждым вздохом, не тревожиться, что отказ от близости он запишет себе в доказательства моей нелюбви. Прежде я думала, у нас это есть.

Теперь выясняется, что он молча подсчитывал отказы.

– Вернуть? – оборачиваюсь к нему. – Два раза в ту же реку не войдешь.

Он чуть приподнимает подбородок. Заинтересовался. И мне сразу становится досадно, что вообще заговорила об этом возвращении.

– Легко, только это будет другая река, но прежняя мне и не нужна. Ты слышала, чего я хочу?

Слышала. Столько раз за сегодняшний вечер, что могла бы повторить с его интонациями. Даже немного завидую такой способности говорить о себе.

А мне всё ещё хочется домой. Снять туфли, умыться, посидеть на собственной кухне. И чтобы хотя бы сегодня больше никто не рассказывал, что я должна понять.

– Слышала, Новицкий, не глухая. Ты тоже слышишь только себя самого, печально это всё. Оксана – всё то, чего ты и заслуживаешь, стратег доморощенный. Разговаривать надо было словами через рот, а не видеть ненависть там, где ее нет, и не творить дичь за моей спиной. И никакое охлаждение чувств это не оправдает. Ты просто старый блядун, вот и всё.

Гордей выдыхает через нос и опускает взгляд на столик. На мгновение мне кажется, что сейчас всё-таки разозлится, возразит, хотя бы обругает в ответ. Но он только вздыхает, глядя, как я удаляюсь в прихожую.

И от этого вздоха хочется вернуться и высказать ещё столько, что до утра не закончу. Опять я не так отреагировала. Человек мне душу открывал, а я его обзываю.

Туфли стоят там, где я их оставила, носками к стене. Ставлю сумку на тумбу, разворачиваю одну ногой. Пятка не проходит, подминая задник. Наклоняюсь и досадливо расправляю его пальцем. Смешно: зашла сюда узнать про отцовский долг, а ухожу с подробным объяснением, почему со мной тяжело было жить.

Позади скрипит кожаное покрытие дивана. Слышу шаги и торопливо надеваю вторую туфлю. Не хватает только продолжить всё это на пороге. Пока он придумывает следующий вопрос, я вполне могу добраться до лифта.

Но Гордей хватает меня за плечо и резко поворачивает к себе.

Оступаюсь, упираясь ладонью в тумбу. Его пальцы сминают ткань блузки и давят больно, так, что я подаюсь вслед за рукой, прежде чем успеваю подумать. Сумка падает набок. Смотрю сначала на его кисть, потом поднимаю голову.

И невольно вздрагиваю.

Близко. Слишком близко. Я вижу, как у него под щетиной ходят желваки, чувствую запах выпитого. Этот Гордей уже не ищет понимания. Так он смотрел на меня возле сломанных перил, когда объяснял, что оставит без жилья, если не соглашусь на его условия.

Спокойный мужчина, который сидел на диване и вспоминал чудесную молодость, куда-то подевался.

– Ты разочаровываешь, Лида… очень.

Он наклоняется ещё ниже, заглядывает мне в глаза. Мне бы сейчас промолчать, высвободить плечо, отодвинуться к двери. Я даже отступаю на полшага, но он не отпускает.

Поворачиваю голову. На крючке у тумбы висит длинная тяжелая ложка для обуви. Самая обыкновенная, с загнутой ручкой. Смотрю на неё и протягиваю руку, уже не заботясь, как это выглядит со стороны.

– Зато сам ты просто идеал… – ложка с громким «бам-м» опускается ему на голову.

Гордей моргает и выпускает моё плечо. Рука с ложкой остаётся поднятой, и я бью ещё раз. Он успевает подставить ладонь.

– Молодости тебе не хватило, любви, встряски! На, встряхнись! Так нормально?

Он смеется.

Я на секунду останавливаюсь, не веря своим ушам. Новицкий прикрывает голову предплечьем и нагло ржет, отступая от меня к стене. У него даже уголки глаз морщатся. Весело ему, и даже злость куда-то подевалась. Наконец-то бывшая жена делает что-то интересное.

Замахиваюсь снова. Попадаю по плечу, по поднятой руке, ещё раз по руке. Он отворачивается, закрывается локтем, а я не могу остановиться. С каждым его смешком бью сильнее. Уже даже не говорю ничего, потому что хватит с него разговоров.

Лишь когда от запястья до локтя начинает тянуть, опускаю свое оружие. Уже всю руку ломит, а ему хоть бы что.

Швыряю ложку на пол. Она отскакивает от плитки и скользит под тумбу. Гордей опускает руки, всё еще ухмыляясь в мое злое раскрасневшееся лицо, а я хватаю сумку и распахиваю дверь.

– Пошел ты в жопу, козлина. Увижу тебя еще раз – пеняй на себя.

Выхожу и захлопываю дверь. У лифта нажимаю кнопку согнутым пальцем, потому что распрямлять кисть теперь неприятно. Только теперь вспоминаю, что сказала маме про эту самую ложку для обуви. Шутила ведь.

Собиралась просто поговорить.

Двери лифта открываются, я вхожу, нажимаю первый этаж и смотрю на себя в зеркало. Вырез блузки перекошен, волосы у лица прилипли к щеке. Приглаживаю их ладонью и тут же опускаю руку. Плечо саднит в том месте, где он меня держал.

На улице нахожу свою тойоту возле мусорных контейнеров. Сажусь, запираю двери и кладу сумку на соседнее сиденье. Несколько минут просто сижу, положив руки на колени, потом завожу машину.

На первом же светофоре замечаю, что всё ещё проговариваю ответ, который надо было дать ему в квартире. Прижимаю язык к нёбу и смотрю на красный сигнал.

Дорогу знаю, навигатор не включаю, за поворотом уже моя улица. Сердце все еще долбится, я на взводе. Давно я не была настолько зла…

Останавливаюсь у дома, достаю ключи и выбираюсь из машины. До крыльца дохожу быстро. Хочется поскорее закрыться изнутри и остаться в тишине.

Вставляю ключ в замок и только тут чувствую запах гари.

Замираю, прижавшись пальцами к двери. Тяну носом воздух ещё раз, торопливо проворачиваю ключ и толкаю створку.

Из прихожей валит густой дым. Он застилает лестницу, стелется под потолком, лезет в открытый проём. Я отшатываюсь, закашлявшись, и пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь за порогом, но не могу.

Весь дом полон дыма…