23 глава

23

– Гордей, ты что, её целуешь?? – Оксана делает шаг от калитки и останавливается, глядя на его руки.

Стряхиваю их со своих плеч сама, потому что Новицкий ничуть не торопится. Ему, похоже, приятно стоять между нами и выслушивать эти претензии, а мне неприятно находиться к нему так близко.

Но тот закатывает глаза.

– Нет, искусственное дыхание делаю. А ты ничего не попутала? Что это за возмущения такие? Я тебе вообще кто?

Вот сейчас я бы тоже послушала, и желательно без долгого рассказа про потерянную молодость, любви в котором много, а уважения ко мне маловато.

Оксана моргает густо накрашенными ресницами:

– В смысле, кто? Я тебя отцом ребёнка вообще-то собираюсь записывать. Или ты уже передумал?

Смотрю на неё, потом на Гордея. Оплатить ЭКО, оказывается, было только началом. Дальше его собираются записать, поставить рядом и следить, чтобы не целовался с посторонними. С бывшей женой, например.

Он сам говорил, что может воспитывать этого ребёнка. С оговоркой насчёт Валентины, правда. Как удобно, если всё зависит от того, кто сегодня больше тебе досадил.

Гордей снимает с рукава прилипшую травинку. Наверное, ещё с того момента, когда сидел возле меня на корточках. Затем поворачивается к Оксане и понижает голос:

– Тебе пора давно запомнить, что, как ты общаешься со мной, так и я с тобой общаюсь. Твоя мать уже много чего испортила, и ты не одернула ее ни разу, как будто так и надо. Я мог помогать и тебе, и ребёнку, и даже ей дальше, потому что могу. И у меня было такое желание, но… после того, что учудила твоя мамаша, мне ничего делать для тебя больше неохота, я и так сделал слишком много, дорогуша. И вообще, что ты тут забыла?

На последнем вопросе сестра нерешительно отступает, хотя он к ней даже не приближается. Но в его словах достаточно неприязни, чтобы понять, насколько ей тут не рады.

И я должна бы порадоваться. Ещё недавно сама требовала, чтобы он избавил нас с Лёлей от этой родни. Вот, пожалуйста, избавляет, можно не вмешиваться. Но от его дорогуши мне становится неприятно. Совсем недавно примерно так же он разговаривал со мной, объясняя, что оставит без жилья.

Оксана сжимает пальцы в кулаки.

– Приехала с Лидой поговорить по душам, но, как я вижу, очень не вовремя я появилась.

– Ты вообще не вовремя, – соглашается он.

Сестра поджимает губы. В глазах у неё блестят слёзы, и она несколько раз моргает, старательно глядя поверх его плеча на меня.

Не знаю, чего в них больше: обиды за поцелуй или испуга, что щедрость Новицкого так быстро закончилась. И разбираться не хочу. Достаточно с меня на сегодня объяснений, кто кого любил и почему вышло так паршиво.

– Что ты хочешь? – спрашиваю, косясь на Гордея.

Он уже набирает воздух, но я поднимаю ладонь. Не с ним разговариваю.

– Поговорить… – отзывается сестра.

– Ну, пошли.

Беру бывшего за локоть, оттесняю от крыльца к дорожке. Он смотрит на мою руку с таким довольным видом, что я тут же её убираю.

– Дай пройти, Гордей.

Он отступает. Поднимаюсь к двери, подтягиваю её за ручку. Из дома по-прежнему тянет гарью, и мне приходится отвернуться, пока ищу ключ на связке. Окна остаются открытыми, пусть проветривается.

Щёлкает замок. Проверяю дверь, дёрнув ручку, и спускаюсь. Колено после падения неприятно тянет, но останавливаться не хочу. Сейчас все выйдут, и я смогу спокойно уехать.

До чего скромные у меня к вечеру желания.

Оксана дожидается возле калитки, а Гордей идёт следом за мной, как охрана.

Выходим на улицу, и я прикрываю за нами створку.

– Говори.

Сестра косится на него.

– Не при нём.

– Ей от меня нечего скрывать, – хмыкает бывший.

Поворачиваю к нему голову.

– Вообще-то есть. Ты мне никто.

Он смотрит на меня, затем чуть склоняется, и я заранее отодвигаюсь. Достаточно с меня его близости на сегодня. И при сестре тем более.

Гордей опять закатывает глаза.

– Тогда жди меня завтра в гости, обсудим...– просто ставит перед фактом.

Прежде чем успеваю ответить, он разворачивается и идёт к машине. Достаёт ключи, отпирает дверцу и усаживается в салон. Видит, что смотрю на него и улыбается напоследок.

Отворачиваюсь к Оксане, пока он не придумал, что я провожаю его с тоской.

Мотор заводится, машина трогается и через пару мгновений от Новицкого остается только пыль по дороге.

Когда Гордей уезжает, Оксана поправляет волосы за ухом. Лицо у неё уже почти обычное, только нижняя губа чуть выпячена, как у обиженного ребенка.

– В дом не пригласишь?

– Не могу, там всё задымлено, проветривается, дышать нечем.

Она смотрит на открытые окна, и ее глаза испуганно округляются:

– Что случилось?

– Щиток испортился.

Оксана подаётся к калитке, разглядывая крыльцо на предмет следов пожара, хмурится и поворачивается ко мне:

– Вот видишь. И ты предлагаешь мне этот дом?

Смеюсь негромко. Выходит хрипло, ведь горло ещё саднит, но удержаться никак не получается.

– Не помню такого дня, когда я тебе его предлагала, я вообще не хочу тебе ничего давать, и ты об этом прекрасно знаешь. Так что давай, говори, че хотела, и я поеду, мне некогда.

– Я ведь нормально спросила...

– А я нормально ответила.

Оксана недовольно смотрит на меня. Я понимаю, что сейчас выгляжу не лучшим образом: помятая, пахну дымом, но мне плевать. Единственное, чего я сейчас хочу – позвонить дочери и помыться.

Она переводит дыхание и поворачивается так, чтобы стоять ко мне лицом.

– Мы ни к чему не придём, если будем ругаться вот так, Лида. По завещанию ты мне все равно обязана будешь отдать половину дома, так что давай просто договоримся по-человечески, чтобы поскорее забыть эту историю.

Очень соблазнительно напомнить, с какого именно поступка началось наше родственное общение. Спросить про матрас, который они сюда привезли, пока мы были на свадьбе моей дочери. Но тогда снова будем стоять и ругаться, а я даже воды с собой не взяла, чтобы промочить саднящее горло.

– Поэтому я приехала одна, без мамы, чтобы она не смущала тебя своим настроением, – продолжает Оксана. – Она такая по жизни. Такой человек… – пожимает плечами, поглядывая на меня.

– Она, конечно, специфический человек, да, – многозначительно замечаю я.

Вспоминаю слова Гордея: Валентина хотела, чтобы отец развёлся, не давала видеться с дочерью, отказывалась от помощи. Сама же в кафе рассказывала совсем иначе. И от нас требовала повлиять на Новицкого, чтобы тот расщедрился на новый дом.

Впрочем, его рассказу я тоже не обязана верить целиком. Слишком уж хорошо он умеет объяснять чужие поступки и слишком долго потом приходится вытягивать из него объяснение собственных.

– Она за меня переживает, – говорит Оксана.

– Я уже заметила.

– Но сейчас я без неё.

– Вижу. Давай к делу.

Сестра недовольна моими короткими ответами, но все же сердито выдыхает:

– Ты не хочешь отдавать мне отцовский дом? Тогда прими подарок Гордея и переоформи его на меня. Это же не будет проблемой, верно? А я тогда откажусь от половины отцовского. Официально откажусь, Лида. И тогда все будут в выигрыше. Что скажешь?