29 глава

29

– И что это значит?

Артур смотрит на отца. Гордей сдвигает блокнот на край стола.

– Это значит, что в определенном возрасте понимаешь, что слишком привык, и душа требует всё снова, как в молодости. Но время, как фарш, назад не повернуть, и отношения переходят в другую фазу… более спокойную и надежную. Никто в этом не виноват, так устроены люди. А я решил совместить приятное с полезным и подумал, что отношения с ее младшей сестрой напомнят мне молодость и освежат отношения с Лидой.

Артур мрачнеет и переводит взгляд на меня.

Я вздыхаю. Со стороны это звучит ещё хуже, чем когда Гордей объяснял всё мне одной. Решил вернуть молодость, и тут как раз подвернулась похожая женщина, да и должок висел над ним, как Дамоклов меч. Слишком «удачно» всё совпало. Оттуда и помощь Оксане во всём, включая ребенка… проклятый бес в ребро.

Но он хотя бы не увиливает. Мог ограничиться тем, что всё это наши дела, как уже сделал вчера. Сыну он отчитываться не обязан. Мне обязан был, и очень давно.

– С Оксаной? – уточняет Артур.

– С ней.

– Ты же сказал, что дед попросил ей помогать.

– Попросил. Только остальное я уже сам придумал. Твой дед тут ни при чём.

Гордей смотрит на меня, и я складываю руки на коленях. Пусть говорит, подсказывать удобные слова ему не стану.

– Оксана хотела ребёнка. Семья у неё не сложилась, и я оплатил ей ЭКО. Донора она выбирала сама.

Сын подаётся вперёд.

– Подожди. То есть ребёнок...

– Не мой, и с ней я не спал никогда.

Артур откидывается назад, проводит ладонью по коротким волосам.

– Я тоже об этом узнала гораздо позже, – говорю ему.

– Насколько позже?

– После развода.

Сын поворачивается к отцу. Понимаю это выражение, сама сидела перед Гордеем с таким же лицом.

– В день похорон деда она пришла сообщить, что беременна, – продолжает бывший. – Твоя мама услышала наш разговор. Оксана сказала про нашего ребёнка, и я это не поправил. Тогда я по дурости своей думал записать его на себя. Думал, Натан Борисович будет доволен…. А когда надо было объяснить все Лиде, от злости наговорил совсем другого.

– Чего?

Гордей выдыхает, глядя на сына.

– Что Оксана похожа на нее пятнадцать лет назад. Моложе, беззаботнее…

Отвожу глаза к окну. А еще чувственная, Гордей, ты забыл. Ты тогда не поскупился на определения, а я потом рассматривала собственное лицо и думала, сколько времени ты уже замечаешь каждую морщинку и сравниваешь.

В груди ворочается знакомая тяжесть. Те воспоминания не сгладить ничем, они так и будут лежать на дне души тяжелым грузом.

Артур не знает, куда смотреть.

– Мам...

– Я здесь, сынок. Слышу.

Гордей тянется к ручке, но оставляет её на столе.

– Я решил, что меня уже осудили и объясняться бесполезно. Оскорбился, представляешь? Сам устроил, сам ещё и оскорбился.

На этот раз он не предлагает вспомнить, с каким лицом я вошла в комнату.

– Но ты ведь мог сказать про ребёнка, – произносит Артур. – Сразу, пап. Это же несколько слов.

– Мог, – не отпирается Гордей, – но промолчал.

Сын трёт ладони о джинсы. Ему хочется найти объяснение, после которого снова можно будет смотреть на нас, как вчера на вокзале.

– Ну так получается, ты ей не изменял? Ты всего лишь хотел чего-то нового, так? И одновременно помогал дочери тестя, которому был обязан, верно понимаю?

Выпрямляюсь, собираясь возразить. Всего лишь? Ну ничего себе всего лишь... Всего лишь другая, чужой ребенок, оскорбления и развод.

Гордей успевает возразить раньше меня:

– Вроде того. Звучит это достаточно прилично, – соглашается он, – но, по сути, я твою мать оскорбил и обесценил, обесценил все те годы, которые мы были вместе. И теперь я понимаю, что ей противно на меня смотреть, она мне больше никогда не доверится. Не сможет простить. Перед глазами у неё будет та отвратительная сцена, когда я сравнил её с сестрой. Это было мерзко. Даже сейчас я понимаю...Не понимаю, чем руководствовался тогда. Как я уже сказал, был дураком.

Закрываю рот. Мне впервые не нужно поправлять его на каждом слове, и от этого даже неловко. Я приготовилась спорить, защищаться, а он всё произнёс сам.

Не всё мне противно, Гордей, и смотреть на тебя могу, иначе не сидела бы тут, не спрашивала, как мы до такого дошли. Но объяснять это при сыне не стану. Да и наедине пока не готова.

Сын разглядывает свои руки. Хочется погладить его по голове, сказать, чтобы не брал в голову. Только он уже взял, и мои вчерашние разговоры про накопившиеся противоречия ему ничем не помогли.

– И что ты намерен делать теперь? – спрашивает сын.

Гордей закрывает папку.

– Заслуживать прощения все оставшееся время, которое мне отмерено, другого я не вижу. Ладно... – он поднимается. – Лида, ты едешь?

– Да, поехали.

Артур тоже встаёт. Подхожу к нему, обнимаю, прижимаюсь щекой к плечу. Ещё вчера не могла наобниматься с ним после поезда, а сегодня уже оставляю хозяйничать. Он обхватывает меня за спину, касается подбородком моей макушки.

Беру сумку со стула. В прихожей привычно оглядываюсь, проверяя, всё ли на месте. Хочется напомнить про кран на кухне, про окна наверху, про еду в холодильнике. Сдерживаюсь. Дом сын знает, с краном справится, голодным сидеть тоже не станет. Он взрослый.

– Звони, если что, обживайся, если что-то будет нужно, я рядом. А я буду звонить перед тем, как загляну к тебе в гости. Теперь это твой дом, сынок.

– Мам, тебе можно и без звонка.

– А вдруг ты занят?

Он чуть улыбается, и я наконец узнаю своего Артура, который смущается, когда мать понимает больше, чем хотелось бы.

– Всё равно можно.

Ещё раз обнимает меня у двери, крепко и долго. Потом поворачивается к Гордею.

– Спасибо, пап. За дом. За то, что всё здесь сделал, – протягивает руку.

Отец пожимает её, но сын не отпускает сразу, глядя на него странно, с упрёком и ожиданием, от которого мне становится не по себе. Они почти одного роста.

Я раньше не замечала.

– Ты просто обязан, – говорит Артур. – Ты просто обязан вернуть все, как было, иначе я не буду тебя уважать.

Гордей продолжает держать его ладонь.

– Я тебя услышал.

– Артур, – касаюсь его локтя, – мы с отцом сами, ладно?

Он смотрит на меня, потом разжимает пальцы.

– Ладно, мам.

В машине некоторое время молчу. Гордей кладёт папку назад, пристёгивается и ждёт, пока я устроюсь. Сын смотрит с крыльца. Поднимаю руку, и он машет в ответ.

Едем уже по улице, а я всё смотрю в боковое зеркало, пока дом не скрывается.

– Ты правильно сделал, что рассказал ему. Эти все недоговорённости в нашей семье никому ничего хорошего не сделали.

Гордей кивает. Я слежу, как он поворачивает руль, как привычно проверяет дорогу перед поворотом.

– Я не хочу, чтобы он потом додумывал сам, – добавляю. – Или решил, что я просто взбрыкнула.

– Я ему этого не говорил.

– Знаю. Поэтому и сказала, что правильно сделал.

Он останавливается на красный свет. Смотрит вперёд, положив руки на руль.

– Ты не представляешь, как мне стыдно за все это. Я не думал, что ещё могу испытывать это чувство стыда. Но тем не менее.

Поворачиваю голову. Обычно после таких слов он уже пытался бы коснуться моей руки, назвал бы Лидусей, а сейчас сидит и ждёт зелёного. Я тоже смотрю на светофор.

– Освежил чувства, – хмыкаю.

Гордей коротко усмехается.

– Да уж, свежее некуда...

До моего дома добираемся без новых разговоров. Я заранее достаю ключи, он останавливается у калитки.

– Спасибо, что довёз.

– Не за что, Лид.

Выбираюсь из машины, закрываю дверцу. Гордей ждёт, пока я зайду. Не оборачиваюсь ещё раз, только уже в прихожей слышу, как он отъезжает.

Снимаю обувь, расстёгиваю верхнюю пуговицу блузки. На кухне наливаю воды и выпиваю почти целый стакан. Тянусь к телефону. Спросить, поел ли Артур, нашёл ли чистые полотенца. Останавливаюсь. Полотенца он точно найдёт. Только оставила его одного, а уже собираюсь проверять.

Перед сном кладу телефон рядом с кроватью, прибавив звук. Пусть звонит, когда захочет.

Утром звонок застаёт меня на кухне за варкой овсянки на завтрак.

– Да, Артур, слушаю.

– Мама, я тут прибирался в дедушкиной спальне и нашёл кое-что. Кажется, он оставил тебе письмо…