30 глава

30

Держу в руках чуть подрагивающие листы, сложенные напополам.

На сгибе короткая надпись: «Лиде».

– Где ты их нашел? – спрашиваю хриплым шепотом.

– Под кроватью, между стеной и рамой завалились, видимо, – говорит Артур.

Да уж, сама бы я точно никогда их не нашла. Перебрала весь стол, каждый ящик, а под кровать и не заглянула…

– Ладно, читай, я поеду в офис, а ты звони, если что, ладно?

Киваю, не отрывая взгляда от письма. Сын касается моего плеча и уходит.

Он звонил мне уже в дороге, и появился на пороге буквально пятнадцать минут спустя – торопился привезти мне письмо отца. Дожидаюсь, пока закроется дверь, усаживаюсь в кресло и разворачиваю листы, едва дыша.

Папин почерк узнаю сразу. Только буквы чуть мельче обычного, а строчки съезжают вниз. Писать ему было уже трудно.

Расправляю лист на колене.

«Дорогая доченька, чувствую я себя с каждым днем все хуже и боюсь, что не успею тебе сказать всего, что должен. И не только тебе, но и твоей маме. Я ведь не святой и натворил много дел. Таких, в которых стыдно признаваться не только близким, но и самому себе…

Надеюсь, после всего, что узнаешь, ты не проклянешь своего глупого отца. Сам я себя давно уже за всё проклял.

Начну сначала, а именно, с Гордея. Быть может, ты не знаешь, что с его матерью мы дружили ещё со школы, хорошая она женщина, только с мужем сильно не повезло... Как-то в очередной раз встретились в магазине, разговорились, а тут, как назло, её пьяный муж. Начал кричать на неё. Она схватила маленького Гордея и пошла домой, он за ними. Я тоже пошёл. Не понравилось мне, как он на неё смотрел… терпеть не могу крикливых алкашей, которые за счет слабых самоутверждаются.

В подъезде он ударил её у меня на глазах, и я не выдержал… вмешался, мы сцепились. Я ударил, он упал затылком на ступеньку. Одного удара хватило, Лида. Я хотел оттащить его от неё, остановить.

Убивать не собирался, но убил.

Потом сказал в суде, что он сам поскользнулся, и всё признали несчастным случаем. Да, я соврал, но мне не стыдно. Каждый раз вспоминал этого козла в том подъезде, как он поднял руку на эту хрупкую женщину с запуганным ребенком, и думал: а если бы я не пошёл следом? Кого бы судили тогда?

Как же у меня сердце болело, когда я смотрел на свою подругу детства и её мальчишку. Гордей дрожал, губы у него были белые, и он смотрел на меня, как на бога. У него только что погиб отец, а он смотрел с благодарностью и даже не горевал. Страшно представить, что ребёнку довелось пережить, если смерть отца оказалась для него избавлением…

Позже я помог им с квартирой, хотел, чтобы они начали жить спокойно. Никакого долга за Гордеем не числил, но он всю жизнь потом и пытался за это отплатить. Я ему говорил, что не надо. До последнего времени говорил, Лида…»

Эту историю я уже слышала от Гордея, а всё равно читаю медленно, останавливаюсь на каждом слове и снова пытаюсь представить его маленьким, возле той лестницы. Не получается.

Зато шрам на виске помню очень хорошо. Гордей не соврал, выходит.

«Но самый большой мой грех, дочка, перед твоей мамой. Перед вами обеими.

Началось все с глупости… много лет назад она нашла у меня в кармане записку от Валентины, моей на тот момент коллеги. В записке та просила о встрече. А я ни сном, ни духом, даже не знал, что она мне подбросила. Твоя мама не поверила, и мы страшно поругались впервые за все время. Я ушёл из дома, злой и обиженный, уверенный, что меня незаслуженно оскорбили…

Набрал с автомата Валентину, попросил разрешения прийти. Хотел высказать ей всё, спросить, зачем она полезла в мою семью со своими записками, пожаловаться ее мужу. Пришёл и высказал. А она не и спорила, что странно. Разрыдалась, надавила на жалость, а потом меня стала утешать, усадила, налила выпить. Подливала, а я пил и жаловался на жену чужой женщине. Мне и сейчас стыдно за это не представляешь как. Но эмоции тогда били через край…

А дальше в памяти провал. Не помню, как всё произошло. Очнулся спустя какое-то время и долго не мог сообразить, где я и что натворил. А потом Валентина заявила, что беременна… муж-то у нее вроде как неспособен был к зачатию, поэтому я крайний остался.

А я не смог признаться твоей матери. Она по дому хлопочет, а я стою рядом и думаю, что сейчас скажу и больше никогда не услышу, как она зовёт меня ужинать, не посмотрит даже, снова скандал закатит. И теперь уже не без причины.

Я знал, что не простит. Даже в глаза прямо смотреть ей не мог. Столько лет прошло, а я всё помню, как отводил взгляд. Она спрашивала, что случилось, я ссылался на работу. Думал, со временем станет легче. Нет, так и стало».

Останавливаюсь, подношу письмо поближе, перечитывая про Валентину. Вот же мерзавка...

Тогда в кафе она пела совсем иначе: не рассказывала ни про выпивку, ни про то, как утешала чужого мужа, а мяла перчатки и говорила совсем другое. Мы с мамой и уши развесили...

Папа, ну почему ты не рассказал нам сам? Почему оставил нас додумывать самим, догадываться, переживать?

Наклоняю голову, выдыхая в раскрытые листы. Они пахнут пергаментом и чернилами, а еще немного папиным одеколоном. И кому я теперь задаю все эти вопросы? Он перед операцией хотел поговорить, а я уговаривала не волноваться.

Думала, ещё успеем. И он тоже так считал…

«Когда появилась Оксана, я хотел помогать, хотел видеть её, быть ей отцом. Увидел ее раз и сразу понял, что моя кровь. Один в один ты, Лида. И как бы она ни появилась – это моя вина. Но Валентина поставила условие: сначала уходи из семьи. Ребёнку нужен полноценный отец, сказала она. И спорить с этим было трудно.

Нужен, конечно…

Только у меня уже была ты. Как я мог уйти от одного ребёнка, чтобы стать отцом другому? Принёс бы твоей маме ещё и это. Она ни в чём не виновата, а я бы оставил её разбираться с моей подлостью одной.

Валентина на другое не соглашалась. Я отправлял деньги, но видеться с дочерью она не позволяла. Позже, со взрослой Оксаной, мы общались. Я помог ей поступить учиться только её детство уже закончилось. Тут ничего не исправишь, сколько денег ни дай.

И все же я хотел дать ей хоть что-то, оставить светлую память о человеке, который никак не участвовал в ее жизни. Только деньги и, быть может, дом… Гордей говорил, что покупает тебе новый, потому я завещал Оксане половину своего. Знал, что ты добрая девочка и не откажешь сестре в такой малости».

В такой малости, пап?

Опускаю письмо. Он писал это и верил, что всё устроил. У одной дочери будет новый дом, у другой половина старого. Хорошо, справедливо. А мне оставалось быть доброй девочкой и согласиться, просить и понять.

Ты даже не познакомил нас, пап, она сама явилась в самый неподходящий день. А мы с мамой должны были сразу принять и потесниться. Видимо, отец знал другую Оксану. Не такую наглую и ушлую. Или судил человека по себе.

Поднимаю лист. Злиться на него могу даже сейчас, а отложить письмо не могу.

«Гордей постоянно был со мной. Поддерживал во всем и не отходил, все спрашивал: что сделать для вас? И под конец меня осенило: пусть он и поможет дочери, раз так хочет. Мне-то уже ничем не поможешь. Я рассказал ему про Оксану, и Гордей клятвенно обещал…

Я думал, ты при муже, у вас дети и дом, всё хорошо. А она совсем одна с дурой-матерью. Ты меня любишь, а значит, поймёшь, простишь. А если не поймёшь? Если я требую от тебя того, на что сам бы никогда не согласился?

Вот пишу и опять расписываю, кто что должен сделать. Гордей помочь, ты принять сестру, мама простить. Сам столько лет молчал, а от вас жду невозможного, старый охреневший выживший из ума дурак. Теперь думаю, что моя болезнь – это и есть та расплата, которой я заслуживаю.

Не уговаривай маму, Лида. Передай ей письмо, если сможешь, пусть прочитает. Я виноват перед ней и не хочу, чтобы ты ещё и оправдывала меня. Она была мне хорошей женой, и я люблю ее всей душой. Вы – всё, что у меня есть, всё, чем я дорожу, у меня было дома. Я это знал тогда и знаю сейчас.

Мне бы сесть рядом с ней и всё рассказать, выслушать, что скажет, но я всё откладывал… слишком долго откладывал, а теперь даже не знаю, хватит ли сил. И от этого ещё стыднее: вы будете читать, а отвечать за написанное мне, может быть, уже не придётся.

Вот такой вот я трус. Не хочу видеть перед смертью ваши укоризненные взгляды. Хочу запомнить вас любящими, как это было всегда.

Доченька, я люблю тебя. Ты ведь это знаешь? Очень прошу, не думай, что и это было неправдой. Всё хорошее, что было у нас с тобой, я помню. И мамины руки помню, и твой голос. Лежу и жду, когда услышу вас. Мне столько лет было мало всего, всё куда-то торопился, а сейчас только и хочется, чтобы вы просто посидели рядом.

Прости меня, дочь, и матери своей скажи, что я раскаиваюсь, мне больно за то, как все вышло, и я один во всем виноват. Я хотел дать вам всё и дал всё… включая проблемы, ложь, предательство и обиду. Но хорошего, надеюсь, было больше, не поминайте лихом своего глупого папку, мои любимые родные девочки…»

По лицу текут слёзы, и строчки расплываются. Убираю письмо с колен, держа чуть в стороне, чтобы не намочить. Другой рукой вытираю щёку, но толку мало.

Хорошего было больше, пап. Конечно, больше. Только мне бы сейчас сказать тебе это самому. И поругаться с тобой тоже хочется, спросить, почему решил за всех, почему молчал, почему оставил мне эту бумагу вместо разговора.

Глупого папку... Закрываю рот ладонью, пережидая, пока смогу вздохнуть.

В дверь звонят. Складывать письмо не решаюсь, поднимаюсь вместе с листами и иду открывать. На пороге Гордей.

Увидев меня, мужчина сразу подаётся вперёд, сводя брови на переносице:

– Что случилось? – спрашивает с тревогой.

– Письмо отца. Артур нашел, – показываю ему листы, давя в себе всхлип. – А у тебя что?

В его руках та же папка. Гордей переводит взгляд с бумаги на моё лицо и сообщает, протягивая руку, чтобы стереть слезу с моей щеки:

– Валентина дала заднюю. Больше она тебя не побеспокоит.