32 глава

32

Стоило мне шагнуть в коридор, чтобы проводить Гордея, как меня скрутило от боли.

Помню, как согнулась, хватая ртом воздух, и как он бросил свою папку. Бумаги разлетелись по полу. Хотела сказать, чтобы не трогал меня, но успела только ухватиться за его плечо.

Теперь вот перед глазами белый потолок. Пытаюсь повернуться и не могу. Руку бы поднять, одеяло откинуть, хоть ногой пошевелить, но даже на это нет сил…

И откуда что берется?

– Лида? Доченька? – мама подаётся ко мне со стула, поправляет волосы у моего виска, заглядывает в лицо.

– Что со мной? – во рту так сухо, что собственный язык мешает говорить.

Мама придвигает стакан, подносит трубочку к губам. Делаю маленький глоток, и приходится отдыхать.

– Аппендицит. Лопнул у тебя, понимаешь? – всхлипывает она тихо. – Прооперировали быстро, но лежать теперь долго придётся.

К руке тянется трубка капельницы. Мне бы сейчас со стаканом справиться без маминой помощи…

– Гордей где?

Она садится поближе и берёт меня за руку.

– Уехал. Ему по работе срочно понадобилось, какой-то форс-мажор. Меня вызвонил, дождался, пока приеду, только тогда ушёл, а так безвылазно сидел. И он, и Лёля с Артуром были.

Смотрю на маму, пытаясь понять, когда всё это успело случиться. Ведь только что мы сидели на кухне. Гордей говорил, а я разглядывала его руки и боялась позволить себе лишнее.

– Он тебя спас, Лида. Привёз сюда, врачам передал. Три дня возле тебя просидел.

– Три дня?

– Да, и уходить не хотел. Всё спрашивал, точно ли я останусь, надолго ли. Можно подумать, я к тебе на пять минут заскочила, – ворчит она, но поглаживает мою ладонь так осторожно, что я боюсь посмотреть ей в глаза.

Рассматриваю её рукав. У манжеты расстегнулась пуговица, надо бы застегнуть, но пальцы не слушаются.

Я его отправила домой. Так и не решилась взять за руку, прижаться к плечу. А он три дня просидел здесь, пока я ничего не соображала.

Что говорил? Держал меня за руку? Наверное, держал. От этой мысли хочется, чтобы дверь открылась, и он вошёл. Без папки и разговоров о прощении, а просто сел бы на тот стул, где сейчас мама.

– Не вздумай подниматься, – предупреждает она, хотя я лишь пробую устроить голову удобнее. – Всё, лежи. Ничего не надо делать.

На тумбочке начинает звонить мой телефон.

Мама успевает взять его раньше, чем я поворачиваю голову. Смотрит на экран, поджимая губы.

– Кто?

– Оксана, – она принимает вызов и даже поздороваться той не даёт: – Не звони сюда и не приходи! Она и так уже в больнице лежит… Достали вы ее! – нажимает на экран, кладёт телефон обратно. Некоторое время сидит, глядя на него, потом поворачивается ко мне: – Спи, Лидочка. Я здесь.

Закрываю глаза. Как хорошо, что мне сейчас не нужно брать трубку… ничего не делала, а так устала.

И что опять нужно от меня Оксане?

Через несколько дней мне суждено узнать ответ на этот вопрос.

Лёля с Артуром только успевают уйти, когда дверь снова открывается. Думаю, что дочь что-нибудь забыла, и уже приподнимаю голову, но на пороге стоит Оксана. За ней Валентина с букетом.

Гордей, как объяснила мама, уехал продавать один из филиалов. Сама она была утром, а дети только вышли. Очень удачно эти две выбрали время, будто караулили специально.

Не удивлюсь, если так и есть.

– Лидочка, можно? – Валентина уже проходит к кровати. – Мы тебя проведать.

Оксана кладет коробку конфет на тумбочку, сдвигая мой стакан к самому краю. Убираю его подальше. Руки теперь слушаются, но от одного этого движения устаю.

– Куда цветы-то? – её мать оглядывается. – Ну, пока тут положу.

Букет мелких роз ложится поверх одеяла, прямо мне на ноги. Шуршит упаковка. Отодвигаю его к краю кровати, пока Валентина усаживается рядом.

Обе смотрят на меня с таким участием, что хочется поинтересоваться, не перепутали ли они меня с кем?

– Ох, как тебя угораздило, Лида… – Оксана разглядывает меня, наклонив голову. – Что врачи говорят? Надеюсь, поправишься скоро… а вдруг рецидив? Мало ли что что еще…

Про мой диагноз они не в курсе.

Перевожу взгляд с неё на конфеты.

Это мне гостинец принесли или уже помянуть собрались? Я ещё лежу перед ними, всё слышу, а они надеются, что я отсюда не выйду.

Артур сегодня рассказывал, как обживается в дедушкином доме. Лёля поправляла на мне одеяло и велела выздоравливать. А эти дождались, пока дети уйдут, чтобы напомнить, что можно и не выздороветь.

Молчу. Стоит открыть рот, и начну кричать. Живот болит даже от глубокого вдоха, и тратить последние силы на Оксану я не собираюсь.

Валентина подтягивает стул, на котором недавно сидел сын.

Они явно ждут от меня каких-то слов, но мне нечего им сказать. Тогда Валентина решает начать первой:

– Я, может быть, немножко неправду сказала вам с матерью тогда в кафе, Лида, – выдыхает она полушепотом, мягко глядя на меня, – потому что мне всегда нравился Натан, такой красивый и видный мужчина. Я давно хотела его себе, у меня жизнь-то не удалась вообще: ни семьи, ни счастья, и муж меня не любил… И я захотела твоего отца отобрать себе, понимаешь?

Смотрю на неё.

Немножко неправду. Обвинила моего отца в насилии, заставила маму выслушать всё это, а теперь сидит с букетом и ждёт понимания, бедняжка.

Вспоминаю папины листы, загнувшийся уголок. Они так и остались на кухне. Папа не оправдывал себя, а эта даже сейчас не говорит, что ей стыдно перед нами за то, что оскорбила его память.

– Вот и сейчас у меня только Оксана осталась, нету никого больше, – продолжает женщина со слезами на глазах. – Вот только внучок будет, да и тот непонятно от кого. То есть мы сами всю жизнь без мужиков, да на чужих мужиков заримся. Никто нас не пожалеет. Такая судьба.

Оксана хмурится, но мать не перебивает. Она привыкла быть при ней на вторых ролях.

Ну хоть донора выбрала сама, а деньги на ЭКО дал Гордей. И теперь это тоже несчастье, за которое я должна с ними расплатиться?

– Сами себя там прокляли своим поведением, – вздыхает Валентина, продолжая давить на жалость. – Это наша карма. Но ты же не такая, Лида. Ты же добрая девочка, ты росла в полной семье, и можешь понять, нам больше ничего не грозит в этой жизни хорошего и ничего с этим не поделаешь, – Валентина наклоняется ближе и кладёт ладонь поверх моей. Вынимаю руку, прячу под одеяло. Она провожает это движение взглядом, но со стула не встаёт. – Ты, как твой отец, добрая и щедрая, я знаю это. Отпиши Оксаночке половину дома обратно… хотя бы его, и мы ничего у тебя больше не попросим...