33 глава

33

– У вас была возможность иметь дом, – произношу негромко, – но вы захотели большего и оказались у разбитого корыта, что закономерно… Если бы изначально скромно претендовали на свою половину, никто бы вам, возможно, и не возражал бы.

Валентина сидит рядом, чуть наклонив голову, и ждёт, когда я все-таки соглашусь быть доброй. По её лицу заметно, что другого ответа она не предполагала.

Никто и ничего бы ей не поднес на блюде за просто так. Я – не мой отец. Но одно дело поделить наследство, а другое, когда от тебя требуют всё больше и больше, заодно убеждая, что ты обязана радоваться обретённой родне.

– Ну, вы-то нас все равно обманули, – журит меня Валентина, покачивая головой. – Схитрили, сыграли на желании иметь для дочери хороший дом, а ведь у неё никогда не было нормального дома. У нас в деревне развалюха, из которой мы еле выехали, крыша течёт, подвал гниёт, крыльцо разваливается. Ни мужика, ни денег, чтобы починить.

Оксана кивает, разглядывая коробку конфет. Ещё недавно ей нужен был исключительно мой новый дом. Теперь оказывается, мечтала всего-то о сухом подвале.

– Так ведь мой отец вам давал денег, насколько я знаю, давал и даже оставил.

– Но мы-то подумали, что ты нам по доброте душевной дом подарила, и мы теперь будем жить, как у Христа за пазухой. А нет…

Вздыхаю. Добротой у них считается только то, что им выгодно. А я должна лежать, слушать, сочувствовать и вдобавок стыдиться того, что не обеспечила с какого-то перепугу двум взрослым женщинам жизнь получше.

– Начнём с того, что вы не заслуживаете ничего, что дал вам мой отец, потому что всё это вы захватили обманом: что дочь свою родили, что теперь внука… Всё обманом и все за чужие деньги. Так чего же вы ещё хотите? Ходите, на жалость давите, попрошайничаете… Самим не противно?

Валентина откидывается на спинку стула и смотрит уже без прежней показной мягкости, но я ещё не закончила.

– Судя по вашим же словам, вы обманом забеременели, споив моего отца, так что в любом случае он был с вами слишком благороден.

Вспоминаю, как мама сидела напротив неё в кафе и как с горечью ловила каждое слово, пытаясь понять, с кем прожила всю жизнь. Сколько ещё раз она потом возвращалась к тому разговору, когда оставалась одна?

А эта назвала всё немножко неправдой. Посетовала на судьбу и сразу попросила дом. Даже подождать не сочла нужным.

– Да и Гордея неплохо поимели, казалось бы, ни за что… Просто так, – продолжаю тихо. – И ребёнка… Дорогостоящее ЭКО. Наверняка и деньгами он помогал, так вы ещё и с меня хотите что-то поиметь в очередной раз после всего, что я от вас услышала и испытала? Я понимаю, совести нет, но чтобы она ушла в минус… такое вижу впервые.

После этих слов приходится замолчать и перевести дыхание. Тянусь за водой, делаю несколько глотков. Валентина зло щурит глаза, а на её щеках проступают знакомые красные пятна.

Похоже, ей очень хочется ответить мне по-своему, но дом ещё не получен, а я почему-то не расчувствовалась и не собираюсь.

– Все это, конечно, логично и правильно, но ты попробуй быть на моём месте, Лида, – цедит она. – На месте матери-одиночки, у которой нет ничегошеньки…

– У которой могло бы быть, – парирую я, – но этого показалось слишком мало, и вы захлебнулись от собственной жадности в надежде поиметь чужое на халяву. Вам и так достался дом с участком в черте города, между прочим, так что владейте и скажите спасибо, что есть хотя бы это.

Оксана поднимает глаза. Про тот дом ей слышать неприятно, а мне, по её мнению, должно быть приятно слушать, как они устраивают себе хорошую жизнь за мой счёт.

Помню, как она торопилась у нотариуса. Не читала, не слушала, только ручку держала наготове. Я ещё переживала, что передумает, попросит показать всё ещё раз.

Напрасно боялась.

– Ну я же тебе родня, – всхлипывает она без слез, – мы же родная кровь, и я тебе ничего плохого не сделала… Я и правда хотела подружиться, жить вместе, рядышком, быть одной семьёй, ходить в гости, познакомиться с твоими детьми, чтобы потом племянники общались с моим ребёнком, неужели это проблема? Почему ты так негативно относишься ко мне? – говорит торопливо, загибая пальцы и перечисляя будущие семейные радости.

Особенно замечательно про то, что ничего плохого не сделала. Это я, наверное, с чужим мужем на поминках объяснялась. И я сообщала ему про нашего ребёнка, прекрасно зная, что никакой он не наш.

– Потому что все это началось с негатива, – напоминаю спокойно, – и шёл этот негатив от тебя. Как я должна была воспринять всю эту ситуацию? Вы без моего ведома заявились ко мне в дом с вещами, когда ещё даже не начало действовать завещание, не прошло и полугода. Если б ты заранее пришла ко мне, познакомилась, мы бы обсудили все это и полюбовно решили, но нет, ты захотела сделать по-другому.

Оксана перестаёт загибать пальцы, ее руки опускаются, а сама она поворачивается к матери, которая поджимает губы.

– Меня мама заставила! – шепчет она.

Валентина складывает руки на груди и насупливается. Поправить дочь не пытается, только смотрит на неё с таким неудовольствием, что та сразу отводит глаза.

Мне тоже хотелось бы сейчас переложить на кого-нибудь всю ответственность. Сказать, что Гордей придумал, а я просто стояла рядом. Но я ведь знала, что делаю, и Оксана знала. Только признаваться ей в этом невыгодно.

– Да я уже поняла, что мама тобой командует во всем. Но и ты недалеко от нее ушла.

Оксана снова всхлипывает, прижимая ладонь к губам.

– Я и ребёнка-то особо не хотела, просто мама хотела с Гордея поиметь побольше…

Несколько секунд смотрю на её живот. Ни Гордея, ни моего дома они не получили, зато будет ребёнок. Которого она, оказывается, особо не хотела.

– Да уж поимела, – отворачиваюсь к окну. Смотреть на них больше не могу. – Вот ваша натура: поиметь со всех подряд, самим при этом ничего не потратив.

Делаю вдох, осторожно, чтобы не тянуло живот. Лучше бы молчала дальше. Теперь даже лежать неудобно, подушка сбилась, а сил поправить её осталось совсем немного.

Оксана шмыгает носом. Валентина вздыхает долго, напоказ, ожидая, когда я снова на неё посмотрю, но я не поворачиваюсь.

– Лида, ну не надо так. Мы пришли нормально поговорить. Ты же видишь, без скандала, без всего…

Вот уж спасибо. В больницу пришли без скандала. Цветы положили, конфеты принесли. Теперь мне полагается отблагодарить их бесплатной недвижимостью.

– Мы с тобой о половине говорим, – продолжает она. – У тебя всё равно целый дом останется, новый. А старый зачем тебе целиком?

– Там живёт мой сын.

– Так мы же его на улицу не гоним. Дом большой.

Поворачиваюсь к ней. Ещё недавно он у них был старый и никуда не годный, а теперь вдруг снова большой и места хватит на всех. Не хочу даже представлять, как Артур будет возвращаться домой к этим двум.

– Нет, Валентина. Ни половины, ни комнаты. Ничего я вам не отдам.

Она сжимает губы и выжидает, когда я сменю гнев на милость. Но чуда не произойдет.

– Вам пора, – выдыхаю.

Стул под ней скрипит. Думаю, наконец встаёт, однако Валентина только придвигается ближе. На коленях у неё сжимаются кулаки, и она наклоняется к моему лицу так близко, что от резких духов першит в носу.

– Ну одна-то ты ничего не стоишь без Гордея, – шипит она. – Это он тебя вечно защищает, помогает тебе да оберегает. А если его не станет, что ты будешь делать? Я-то с тебя с живой не слезу, такой я человек…

Смотрю на неё, не пытаясь отодвинуться. Её лицо совсем близко, а Оксана стоит за стулом и молчит. Не одёргивает мать, и не просит отойти от кровати, хотя ещё недавно рассказывала, как хотела со мной дружить.

– В смысле его не станет?

– Ну он же уехал, – напоминает Валентина. – Мало ли что может случиться. И сейчас его с тобой нет. Кто тебе поможет, если я тебе сейчас, например... ударю в живот кулаком, а?